Дора молча выслушала отца. Она вся похолодела и застыла, ни единого крика не вырвалось у нее. Оставшись одна в комнате, она вздрогнула, ухватилась руками за голову и напрягла все свои усилия, чтобы найти выход из того ужасного положения, в которое ее ставил судья. Куда именно он отошлет её ребенка? Она знала, что отец ей этого не скажет, все её расспросы ни к чему не приведут. Завтра у неё отнимут её дорогого малютку, а без него жизнь теряла всякий смысл. Она посмотрела в окно на мрачную, холодную улицу. Был канун Нового года. Мимо её окон прошла веселая гурьба молодежи с трубами, видимо направляясь на Бродвей. Ночь быстро надвигалась и в парке один за другим зажигались фонари. Утром шел дождь, затем быстро сделалось очень холодно и деревья покрылись легким покровом инея, который теперь казался синеватым при свете фонарей. На улице лежал тонкий слой снега, на тротуаре была гололедица. Она украдкой обвела глазами свою комнату. В её ласковых серых глазах появилось несвойственное им выражение хитрости. Вошла сиделка и стала укладывать спать ребенка.

– Мне хочется кое что перерыть в моем письменном столе, – сказала она, улыбаясь сиделке, – и в ящиках. Я так давно не открывала их!

Всем её маленьким капиталом, доставшимся ей по наследству от покойной матери, заведовал её отец, который выдавал ей проценты по мере надобности. Она зачастую брала у отца по 100 долларов на свои личные расходы и прятала их в нижний ящик своего письменного стола. Она выдвинула ящик, вынула портмоне, в котором оказалось четырнадцать долларов. Она вынула их и украдкой спустила в карман своего капота. Она облокотилась на стол, вынула из коробки лист почтовой бумаги и конверт и торопливо написала:

– Дорогая Лу, я в ужасном состоянии и обращаюсь к тебе в своем горе. Лу, у меня родился ребенок и они хотят отнять его у меня. Я постараюсь унести его в безопасное место и, можеть быт, умру на улице. Лицо, доставившее тебе эту записку, скажет тебе, где искать моего ребенка. Как только ты получишь эту записку немедленно поезжай за ним. Ради Бога не медли и скрой его от моего отца. Если я не умру, то непременно буду у тебя я возьму к себе моего ребенка. Я пишу второпях, боюсь, как бы не увидела сиделка. Поезжай сейчас же на ним.

Она написала на конверте адрес Лу и затем сделала следующую приписку:

– «Прошу лицо, нашедшее моего ребенка, позаботиться о нем и доставить эту записку по адресу.»

Она вложила записку в конверт, запечатала его и положила в карман.

– Я не буду раздеваться, – сказала она, – я только прилягу немного. Так приятно быть одетой. Я скоро встану. Мне так надоело лежать.

С тех пор как Дора стала поправляться, у неё в комнате поставили кровать для сиделки. Ребенок спал с матерью на занавесками в алькове. Когда Дора прилегла, он спал крепким сном.

Она пролежала четыре часа, прислушиваясь к шелесту переворачиваемых сиделкою страниц. Наконец, та погасила лампу. Дора посмотрела на свои часы. Было десять часов. В одиннадцать она поднялась с кровати и набросила на голову легкий платок, который туго завязала под подбородком. Она побоялась открыть свой шкап, желая избежать всякого лишнего шума. Она осторожно приподняла ребенка, завернула его в стеганное одеяло, пришпилила к нему записку, адресованную на имя Лу и, раздвинув занавески, прошла в комнату. Дойдя до дверей она остановилась и осторожно повернула ручку. Крадучись, спустилась она по лестнице, бесшумно отомкнула запоры у входных дверей, вышла на улицу и закрыла на собой дверь. Теперь главная опасность уже миновала. Ступеньки подъезда и тротуары были покрыты гололедицей, но она шла, ничего не замечая, и ни разу не поскользнулась. Она быстро добежала до Третьей авеню и села в вагон трамвая, направлявшийся в северную часть города; кондуктор и пассажиры с любопытством посматривали на нее, но она не замечала обращенных на нее недоумевающих взоров. Все чувствовали, что тут что то не ладно: её бледное, встревоженное лицо, её странный костюм, ребенок, завернутый в стеганное одеяло, невольно возбуждали всеобщее внимание. Они сознавали, что надо ей протянуть руку помощи, но оставались равнодушными свидетелями той страшной трагедии, которую несомненно переживала молодая женщина. Дора успела уже обдумать весь план действий; она сошла с трамвая на Шестьдесят седьмой улице и, собрав последний запас сил, еле дотащилась со своею ношею до воспитательного дома. Она дико озиралась по сторонам, тщетно стараясь отыскать глазами колыбель, которая до сих пор всегда стояла возле входных дверей воспитательного дома. Лишь бы не уронить ей ребенка! Она должна сперва сдать его в воспитательный дом, а потом можно и умереть. Она позвонила, закрыла глаза и прислонилась к стене, стараясь побороть дурноту. Вдруг она почувствовала, что кто то поддерживает ее. У все осторожно взяли из рук ребенка и Дора свалилась на тротуар в глубоком обмороке.

Она пришла в себя в прихожей на скамейке, одна сестра милосердия поддерживала ее, другая омывала ей лицо холодною водою и растирала ей руки. Несколько поодаль стояла третья сестра милосердия с Дориным ребенком на руках и смеялась, глядя как он весело барахтался, хватал ее за чепец, не переставая весело ворковать.

– Видите какой он веселенький, – успокаивала ее сестра милосердия.

– Он, ведь, мальчик?

– Да.

– Вы уже выбрали ему имя?

– Да.

– Вот и отлично. Мы всегда рады знать настоящие имена наших детей.

– Вы – вы нашли записку?

– Да, вот она.

– Вы пошлете за нею, как только я уйду отсюда?

– А вы разве собираетесь уходить?

Дора вопросительно посмотрела на нее.

– Раз вы желаете оставить ребенка у нас, вы должны сами положить его в колыбель, – мягко сказала сестра. – Тогда он уже становится наш: такое у нас уже правило. Но эта процедура в сущности только одна формальность. Может быть, вы пожелаете остаться у нас пока совершенно не поправитесь и сами будете ходить за ребенком. У нас это разрешается. Когда вы поправитесь и если у вас будет достаточно средств, чтобы воспитать его, вам отдадут его обратно.

Дора прижалась головою к груди сестры и заплакала. Она была спасена. Она знала, что если она теперь уйдет отсюда, то умрет.

Ребенок был в безопасности и только теперь Дора поняла, что идти куда-нибудь в таком виде прямо немыслимо. Ей очень хотелось теперь жить. Она любила своего бедного, маленького, веселого сына и не могла решиться на разлуку с ним. Она опять впала в полу-безсознательное состояние. Ее уложили в кровать; она смутно сознавала, что ребенок лежит тут же рядом с нею и успокоенная его близостью вскоре заснула.

На следующее утро Дору разбудил её сын. Он вплотную придвинулся к ней и своими крохотными, маленькими рученками хватал ее за лицо. Увидя, что мать проснулась, он весело стал дрыгать ногами, сморщил свое личико, мигал и радостно ворковал.

– Дорогой ты мой, – прошептала она. – Моя невинная крошка.

Она хотела было взять его на руки, но не в состоянии была даже и рукою двинуть. Она невольно закрыла глаза. Она была еще очень слаба и совершенно не в состоянии была сделать хоть какое-либо движение. Она долго пролежала в полу-забытье, прислушиваясь к воркованью своего сына, властно требовавшего её внимания, и с слабою улыбкою наблюдала за его попытками раскрыть её полу-закрытые глаза. Она сознавала где она находится. Она часто бывала здесь прежде, всегда привозила с собою игрушки детям и разные мелочи матерям. Она всегда охотно возилась с детворой и играла с ними. Комната была большая, широкая с высоким потолком, с обеих сторон были громадные окна, в которые врывались целые снопы света. Вдоль всей комнаты в два ряда стояли кровати, которые никогда не пустовали. Как теперь, так и прежде, эта громадная, залитая светом комната глубоко умиляла Дору. Судьбе угодно было сблизить ее с этими несчастными и беспомощными матерями, не знавшими, где им приклонить голову, если бы их временно не приютил у себя воспитательный дом. Дора понимала их теперь, прежняя таинственность, окутывавшая их, исчезла. Ей не хотелось мстить своему оскорбителю, она даже не считала себя опозоренною. Страха она не испытывала теперь никакого. Она с нежною грустью вспоминала Ричарда и это было единственное облако, омрачавшее то счастье, которое ей доставлял её ребенок. Образ возлюбленного все более тускнел по мере того как она все сильнее привязывалась к своему сыну. Последний один существовал теперь для неё.