– Да, мадам.

– Вот и отлично. Уход за вами будет великолепный.

Через полчаса Текла вышла из дому. В руках у неё был небольшой узелок. Не желая встретиться с Молли, она пересекла лужайку, пробралась лесом до изгороди и перелезла через нее. Очутившись на проезжей дороге, Текла машинально отправилась в Синг-Синг. Только отец оставался у неё теперь, но скоро у неё будет еще и ребенок. Немудрено, что ее влекло к тюрьме, где томился единственный дорогой ей человек.

Я не стану подробно останавливаться на последующих месяцах, в течение которых она постоянно меняла места. В приличных домах никто не соглашался нанять ее. Она прожила всю зиму в Синг-Синге, зарабатывая деньги мытьем полов в очень подозрительных притонах. Она охотно ходила стирать и взамен ее кормили и давали приют на ночь. Если не было работы, она просила милостыню и ночевала где-нибудь в сарае. Приходилось терпеть всевозможные лишения, неприятности и надо было только удивляться, как она еще жива.

Её девочка родилась в сарайчике прачки, у которой Текла стирала белье. М-сс Флаберти, вдова с двумя детьми, сочувствовала Текле, и, как чумы, боялась всяких приютов, и потому, когда приблизилось время родов, прачка приютила ее у себя. Через несколько дней после родов, Текла была уже опять на ногах и за работою. Белья накопилось у прачки за её болезнь целая груда, и она весело принялась стирать и гладить, присматривая в тоже время за мальчиками м-сс Флаберти и за своим ребенком.

Три месяца провела Текла в доме прачки, всецело поглощенная своим ребенком, и, радуясь тему, что у неё есть хоть такой убогий кров для девочки. Когда Кати была здорова и весела, то Текла была беспредельно счастлива, но стоило только ребенку немного прихворнуть и мать приходила в полное отчаяние. Если ребенок плакал, Текла волновалась. Однажды вечером, когда она, сидя на пороге дома, кормила ребенка грудью, ей пришла в голову мысль, что необходимо сшить девочке белье и удалить ее поскорее из дома вечно пьяной теперь и скандалившей м-сс Флаберти.

Заботы о ребенке невольно как то отразились на отношениях Теклы к старику отцу. Отец, может быть, будет также нуждаться в её поддержке, как нуждалась в этом, последнее время, мать. По тюремным правилам свидания давались через каждые два месяца. Текла аккуратно навещала отца и с каждым разом находила его все более и более изменившимся: память его заметно слабела, здоровье тоже. Весть о смерти Катрины глубоко потрясла его. Сгорбившись сидел он за плетением веревочных половиков, совершенно разбитый и подавленный своими личными несчастьями и теми невзгодами, которые свели в могилу его Катрину. О том, что у Теклы ребенок, он ничего не знал, во время беременности она ни разу не была у него, а навестив его после рождения девочки, она умолчала про нее. Ей не хотелось нанести ему новый удар и это заставило ее молчать. Она знала, что отец не будет ни презирать, ни упрекать ее, но станет еще более беспокоиться и волноваться за нее. Она вскоре убедилась, что когда он выйдет из тюрьмы, ей придется взять на себя все заботы о нем.

Мысль о доме и новых обязанностях не давала ей покоя. Необходимо было раздобыть работу. Не никуда не брали на место с ребенком и по неволе ей пришлось прожить у прачки до осени.

Она подумывала о возвращении в Нью-Йорк, надеясь, что Эмелина поможет ей, когда узнает все, но ей как то не хотелось обращаться к сестре. Может быть, удастся пристроиться в складе или на фабрике, а ребенка можно будет оставлять у кого-нибудь на день. В Нью-Йорке легче найти работу. Осень быстро приближалась, нечего было думать оставаться здесь на зиму, необходимо, не медля, отправиться в город и разыскать там Эмелину.

В последних числах октября перешла она Королевский мост. Целую неделю добиралась она до Нью-Йорка, останавливалась по дороге в трактирах и салонах, если находила работу и можно было переночевать там. Она заработала за это время всего два доллара и кроме этих денег у неё не было ничего.

Было двенадцать часов, но она торопилась и не стала терять времени на еду. Она села в вагон трамвая, затем пересела в трамвай, идущий по Третьей авеню, и доехала до Тридцатой улицы. Дойдя до мастерской, где работала Эмелина, она открыла дверь и с сильно бьющимся сердцем вошла в комнату. Ей не верилось, что сестра может не обрадоваться ей, но сама она не могла простить Эмелине последнюю ужасную сцену. Может быть, Эмелину рассердит её неожиданное появление. Она направилась к дверям, решив подождать сестру на улице. – Что вам нужно?

– Здесь Эмелина Фишер?

– Мисс Фишер? Нет, она уже несколько месяцев, как ушла от нас.

– Она ушла? Куда?

– Не знаю.

Увидев перед собою широко раскрытую дверь, Текла быстро вышла на улицу. Она не знала, что ей предпринять теперь. Нельзя было расчитывать найти место, где бы ее согласились держать с ребенком.

Глава XVIII

Дора прогостила у мисстрисс Говард целую неделю вместе с мисстрисс Вандемер и Диком. Дом был полон молодежи, но Дора скучала и дни тянулись для неё томительно скучно. Дика она почти не видела; он усиленно ухаживал за мисс Джеральдиной Блок Уильсон, единственной наследницей четырех миллионного состояния, и совершенно позабыл о существовании Доры. Мисстрисс Говард еще больше подзадоривала его, доказывая ему всю нелепость брака с Дорой и выгоды, связанные с женитьбой на хорошенькой бойкой Джеральдине. Дик сперва было возмутился таким советом, во вскоре подпал под чары богатой наследницы. Впоследствии Дора никак не могла понять, что такое случилось у Говардов что сразу изменило отношение Дика к ней. Она отлично понимала одно, что чуть было не утратила на всегда любовь Дика. Она ничуть не ревновала его к Джеральдине; Дора принадлежала к числу тех немногих женщин, которым чувство ревности совершенно недоступно и непонятно. Она страдала, видя, что она утратила всякий интерес в глазах Дика. Дора сильно осунулась и побледнела за эту неделю. Мисстрисс Вандемер решила, что она больна и настаивала, чтобы Дора легла в постель. Та отказалась на отрез. Она проводила целые дни на крыльце, прислушиваясь к долетавшим до неё из сада веселым молодым голосам. Настал последний вечер их пребывания у Говардов. Джеральдина отправилась гулять с Гарри, одним из своих поклонников, изменив своему обычному кавалеру Ричарду. Вернувшись домой, она объявила, что выходит замуж за Гарри. Ричард сидел на ступеньках в мрачном настроении. Выслушав сообщение Джеральдины, он молча поднялся и спустился в сад. Объявление о помолвке не произвело особого впечатления на Дору: все ее мысли были сосредоточены на Ричарде и она искренно беспокоилась за него.

На обратном пути в Нью-Иорк Дик уселся рядом с Дорою, и она робко протянула ему свою руку, он крепко сжал ее и удержал ее в своей. Самолюбие его было глубоко уязвлено изменою Джеральдины. В сущности она совсем не нравилась ему, он находил ее слишком самостоятельной и прозаичной. Но она раздражала его, привлекала его своею поразительною уравновешенностью, умом, оригинальностью и красотою. Он привык легко покорять женщин и не мог допустить, чтобы Джеральдина устояла против него, но лично к ней он был вполне равнодушен и даже не желал обладать ею. Теперь ему было совестно на себя и он приходил в бешенство при одной мысли, что она так легко обошла его.

Ричард был заурядный, средний юноша, со всеми качествами и недостатками, присущими современной молодежи. Новое хорошенькое лицо быстро привлекло к себе все его внимание и, весь отдавшись охватившему его увлечению, он почти что и не вспоминал о Доре. Но вот им пренебрегли, оскорбили его самолюбие и он с радостью и благодарностью принял изъявление неизменной любви и преданности его друга детства.

Страсть его к Доре разгоралась все сильнее и сильнее с каждым днем. Она вскоре заметила, что его уже не удовлетворяют её уверения в любви, что ему мало быть с нею, обменяться с нею нежным взглядом. Его волнение и раздражительность в присутствие третьих лиц, его все возрастающая потребность в её ласках и желание ласкать ее казалось ей странным и непонятным. Но она с радостью шла на встречу его желаниям и в упоении страсти забывала все свои недавния тревоги.