Ревик хромал по изогнутому каменному туннелю, стискивая зубы от физической боли.

Его свет играл с ошейником, колдовал с ним, боролся.

Он резко вздрогнул, когда зашёл слишком далеко и спровоцировал удар током. Всё, что он мог делать — это ждать, пока разряд стихнет, и стискивать зубы, пока его голова раскалывалась от серии резких вспышек. Ещё до того, как боль полностью стихла, его свет уже снова принялся бороться с ошейником, пытаясь пробиться через него.

Цепь обвивала его шею, как ошейник-удавка.

Собачий ошейник.

Ещё одна цепь крепилась к органике для сдерживания видящих, которая обвивала его шею повыше.

Он по возможности постарался каталогизировать свои травмы.

Один глаз и щека опухли, мешая нормально видеть правому глазу. Он уже с трудом различал глубину. Они оставили несколько трещин на рёбрах. Эти травмы ему придётся оберегать, иначе он быстро выйдет из строя. На спине и боках имелись ожоги от электрического прута, который они использовали. Его член болел от того же самого, и его яйца тоже. Как и его грудь, и живот. Они вывихнули ему плечо. Это причиняло большую часть физической боли в данный момент. Колено тоже могло быть повреждено; он хромал серьёзнее, чем просто от ушибленных мышц.

Никаких проникающих ранений, насколько он мог сказать, так что это хорошие новости.

Может быть, есть незначительное внутреннее кровотечение от пинков по животу.

Он потерял несколько зубов.

Две пары наручников на его запястьях и руках означали, что он, наверное, ничего не мог поделать с плечом, пока они не остановятся. И с коленом, скорее всего, тоже.

Они накачали его наркотиками.

Ревик уже чувствовал, как наркотик влияет на его свет. Это делало его эмоциональным, но он знал — это побочный продукт того, что он хуже контролирует свой свет. Гораздо сильнее беспокоило то, что в наркотике содержался сильный мышечный релаксант, который мог несколько притуплять физическую боль, а также мог погубить его в драке.

Ревик не мог думать об Элли. В тот единственный раз, когда он попытался, тошнота разделения ожесточённо ударила по нему с такой силой, что он выблевал содержимое желудка на пол цементной трубы.

Наверху прогремел очередной взрыв.

Он инстинктивно пригнулся.

Вода, обломки, грязь и куски цемента повалились и посыпались с туннельных стен, и вокруг них, и над ними, где yisso-факелы тускло освещали их путь.

Ревик покосился на Джона, который ковылял рядом с ним.

Ореховые глаза Джона были широко раскрыты, он часто дышал. На одной щеке у него красовался синяк, но он не мешал его зрению. От наркотиков он тоже шаркал ногами, но не хромал. Оковы заставляли его неестественно горбиться, и он периодически вздрагивал — наверное, от ошейника сдерживания видящих, но в целом из них троих он находился в лучшей форме.

Ревик был не в состоянии наблюдать за большей частью драки Джона в той камере, учитывая его собственные проблемы, но он знал, что они загнали его в угол. Его шурин, скорее всего, вытерпел немало ударов по туловищу и по голове сбоку прежде, чем свалился с ног, но, похоже, они ничего не сломали. Наверное, потому что когда он упал, они не начали пинать и бить его, как это было с Ревиком.

С другой стороны, Джон, пожалуй, намного лучше Ревика умел просто лежать смирно, раз уж упал.

Ревик посмотрел мимо него на Мэйгара, который, наверное, находился где-то посередине между двумя крайностями — им самим и Джоном. У Мэйгара тоже появилось несколько новых синяков на лице и ожог на шее от того же электрического прута, который они использовали против Ревика.

Судя по чрезмерно напряжённому, бледному лицу, он испытывал больше боли, чем Джон.

Он также хромал, пусть и немножко.

Несмотря на металлические оковы, цепи и ошейники на шеях всех троих, к Мэйгару и Ревику приставили по два охранника, вооружённых оглушающими пистолетами, экстракторами и теми обжигающими прутами. Пятого охранника приставили к Джону, и он шагал посередине.

Но Ревик, должно быть, пялился слишком долго.

Охранник позади него выкрутил его вывихнутое плечо, отчего с губ Ревика сорвался хрип. Он постарался восстановить дыхание, хотя перед глазами всё померкло, и ему пришлось заскрежетать зубами, чтобы не заорать. Он пошатнулся и едва не упал на колени, когда тот же охранник толкнул его, побуждая шагать вперёд.

Даже наполовину ослепнув от боли, он уловил посыл.

Они не хотели, чтобы эти трое общались меж собой, даже взглядами. Когда к Ревику вернулось зрение, он стал смотреть прямо перед собой.

Туннель задрожал от очередной взрывной волны, и стены осыпались ещё сильнее.

В этот раз Дитрини замедлил шаги, посмотрев вверх.

Вся группа притормозила вместе с ним, остановившись в неглубокой зловонной воде, собравшейся в нижней части трубы. Не считая Ревика, который всё ещё тяжело дышал от боли, никто не издал ни звука.

Серебристые глаза Дитрини отражали зеленоватый свет yisso-факелов, пока он прислушивался.

— Адипан, — пробормотал он. — Ну, привет тебе, старый друг.

Повернувшись, он взглянул на Ревика и улыбнулся поджатыми губами, а затем зашагал дальше, разбрызгивая воду своими тяжёлыми органическими ботинками с такой силой, что брызги разлетались сантиметров на тридцать.

— Он не в восторге, да? — размышлял Дитрини вслух, обращаясь к Ревику. — Твой Балидор? Не в восторге от невозможности найти тебя. Не в восторге от того, что камера твоего сына пустует. Не в восторге от того, что моя камера пустует. Как и камера Рейвен Элан. Не в восторге от того, что голова этого предателя Сурли отделена от его тела, а его останки кусками разбросаны по полу камеры…

От последней фразы Ревик невольно вздрогнул.

Вспомнив то немногое, что Элли говорила о Сурли, он ощутил тошноту и смутные угрызения совести.

— …Но больше всего твой Балидор не в восторге от того, что наш отец заполучил твою жену, — Дитрини улыбнулся, обернувшись через плечо. — Он ударил меня. Балидор. Он тебе рассказал? Он ударил меня за то, что я показал ему про нашу драгоценную девочку. Его Адипанские убеждения оказались задеты сильнее всего.

Дитрини заулыбался ещё шире, окинув Ревика повторным взглядом.

— …Конечно, он не признается самому себе в том, что на самом деле заставило его ударить меня. Это была чистая мужская ярость и ревность, брат. Он сам хотел сделать с ней такое. Конечно же, он этого хотел. Да какой мужчина не захотел бы?

Щёлкнув языком, Дитрини с отвращением хмыкнул, взмахом руки показав в темноту перед собой.

— Как и большинство трусов, он не осмелился, даже если ему от рождения дано право поступить так с женщиной, каков бы ни был её «ранг», — серебристые глаза посмотрели на Ревика. — Как и все коленопреклонённые, он распускает нюни, прячась за Кодексом, за священными текстами… за любым оправданием, за которым прячутся трусливые мужчины. Он ноет, когда другие делают то, на что он не осмеливается. Он ноет и надувается, втайне жалея, что сам не сделал этого первым, что он не присвоил её себе. Он называет это добродетелью.

Щёлкнув с ещё более явным отвращением, Дитрини покачал головой, и его взгляд сделался отрешённым.

Ревик ничего не отвечал.

И всё же, должно быть, что-то отразилось на его лице.

Бросив на него ещё один взгляд, Дитрини расплылся в улыбке, резко дёрнув за цепь, которую он прикрепил к собачьему ошейнику-удавке на шее Ревика.

Ревик едва не задохнулся, как и было задумано. Он также позволил дёрнуть его вперёд, не сопротивляясь. Несмотря ни на что, даже под наркотиками, та кристальная ясность не покидала его свет или его разум.

Если уж на то пошло, эта ясность сделалась ещё интенсивнее.

— Не беспокойся, брат Меч, — улыбнулся Дитрини. — В этот раз я решительно настроен дать тебе поиграть. Наш общий друг, Тень, тоже пообещал, что я смогу поиграть с тобой, когда ты почувствуешь себя хорошо… возможно, и с твоими прихвостнями тоже, — добавил он, взглянув на Джона и Мэйгара.

Задержавшись взглядом на Мэйгаре, он вновь посмотрел на Ревика.

— Ты же не обделишь собственного сына, брат? — спросил он. — Мне говорили, что он питает к нашей драгоценной девочке не менее сильные чувства, чем ты и я.

Это Ревик тоже проигнорировал.

По правде говоря, в данный момент он вообще не воспринимал Дитрини, разве что как препятствие. Он продолжал молчать, потому что логика подсказывала ему, что молчать будет правильнее.

— Думаю, тебе предстоит узнать, что я весьма умело обучаю женщин, Дигойз, — он улыбнулся ещё шире, и тот мёртвый взгляд неизменно сохранялся в его серебристых глазах. — … а также их мужей. Ты ещё не видел её полного подчинения, но мне не терпится обучить тебя. Возможно, ты сможешь унести это знание с собой, когда отправишься на поиски третьей жены? — наградив его притворно серьёзным взглядом, он добавил: — Боюсь, я не пожелаю отдавать тебе её во второй раз… как бы ты ни умолял, брат. А ты будешь умолять после того, как всё это закончится. Это я тебе обещаю, брат.

Ревик не ответил.

Одно преимущество его нынешнего состояния: в кои-то веки он едва замечал клаустрофобию. Каким-то образом эта кристально ясная сосредоточенность отгоняла боязнь — по крайней мере, достаточно хорошо, чтобы дать ему возможность думать.

Очередной низкий рокот сотряс стены и полы массивной цементной трубы, отчего посыпалось ещё больше пыли, а в воду, собравшуюся внизу трубы, повалились камешки.

Ревик едва обратил внимание. Он сканировал стены глазами.

Они находились глубоко под землёй — глубже, чем он забирался с Элли после того, как они ограбили тот банк. Здесь вода сильнее пахла сыростью, затхлостью. В туннеле было больше гнили. Тут воняло так, будто сюда просачивались речные воды. Воздух казался более плесневелым, застоявшимся, холодным.

Он отмечал каждую развилку в туннеле, каждый поворот, каждый наклон полов, сколько шагов они сделали с тех пор, как покинули подвал отеля, изменения температуры…