Смехом вашим убивается жалость.[186]

Сладкие стихи любви…

мне должно оставить навек…,

потому что явленные в ней (Беатриче)

презренье и жестокость

замыкают уста мои.[187]

Долго таил я рану мою ото всех,

теперь она открылась перед всеми…

Я умираю из-за той,

чье сладостное имя: «Беатриче»,

…Я смерть мою прощаю той,

кто жалости ко мне не знала никогда.[188]

Душа моя, гонимая любовью,

уходит из жизни этой плача…

Но та, кто столько сделала мне зла,

подняв убийственные очи, говорит.

«Ступай, ступай, несчастный, уходи!»[189]

Слишком понятно, почему Данте выключил эти стихи из «Новой жизни»: они разрушают ее, как ворвавшийся в музыку крик человеческой боли; режут, как нож режет тело. «Кто жалости ко мне не знал никогда…», «Кто столько сделал мне зла…» Когда это читаешь, не веришь глазам: здесь уже совсем, совсем другой, нам неизвестный Данте и Беатриче Неизвестная.

«В ее глазах — начало любви, а конец в устах… Но чтобы всякую порочную мысль удалить, я говорю… что всех моих желаний конец — ее приветствие».[190] А эта порочная мысль — поцелуй.

…Любовник страстныйПоцеловал желанную улыбку, —

это место Ланчелотовой повести, погубившее любящих Паоло и Франческу, так же могло бы погубить и других двух, Данте и Беатриче.

Поцеловал уста мои, дрожа, —

в этом, может быть, действительный конец его желаний.

Очи твои обрати к нему.Открой уста твои,чтобы видел он вторую красоту твою,что на земле ты скрыла от него, — [191]

соединяют их Ангелы уже в ином «конце желаний».

…Древней сетьюВлекла меня ее улыбкиСвятая прелесть, — [192]

святая, или все еще грешная даже здесь, на небе, как там, на земле? Только этим вопросом и начинается «Новая жизнь» — новая человеческая трагедия любви в «Божественной комедии».

…Тогда, меня улыбкой побеждая,Она сказала: «Обратись и слушай,Не только у меня в очах весь рай»[193]

Это могла бы сказать и Ева Адаму, еще в земном раю, но уже после грехопадения; могла бы сказать и последнему мужчине последняя женщина.

Если довести до конца это начало желаний, то совершится заповедь: «Будут два одною плотью». Данте об этом и думать не смеет; но, может быть, смеет за него Беатриче, если больше любит и больше страдает, чем он. Только холодный, голубой, небесный цвет «жемчужины» видит в ней Данте; а розового, теплого, земного, — не видит. Но вся прелесть ее — в слиянии этих двух цветов; в ее душе нет «разделения». Этим-то она и спасет его, двойного, — единая.

Тайну земной Беатриче выдает Небесная, более живая, земная, чем та, что жила на земле.

Только что увидев ее в Земном Раю, Данте не радуется, а ужасается, предчувствуя, что и здесь, на небе, она подымет на него «убийственные очи».

И обратясь к Вергилию, с таким жеДоверием, с каким дитя, в испугеИли в печали, к матери бежит, —Я так сказал ему «Я весь дрожу;Вся кровь моя оледенела в жилах:Я древнюю любовь мою узнал!»Но не было Вергилия со мной,Ушел отец сладчайший мой, Вергилий…И даже светлый рай не помешалСлезам облить мои сухие щекиИ потемнеть от них лицу. — «О, Данте,О том, что нет Вергилия с тобой,Не плачь, — сейчас ты о другом заплачешь!»Она сказала, и, хотя не виделЕе лица, по голосу я понял,Что говорит она, как тот, кто подавляетСвой гнев, чтоб волю дать ему потом.[194]

«Гнев» — «презренье», «жестокость», «явленное в ней презренье и жестокость замыкают уста мои». Вдруг Ангелы запели.

«Зачем его казнишь ты так жестоко?» — Послышалось мне в этой тихой песне.[195]

Но Беатриче не слышит песни и продолжает казнить обличать его.

…Каждым словом,Вонзая в сердце острие ножа,Чей даже край его так больно резал…[196]… «Что, — больно слушать?Так подыми же бороду, в глазаМне посмотри, — еще больнее будет!»Она сказала. Налетевшей буреКогда она дубы с корнями рвет,Противится из них крепчайший меньше,Чем я, когда к ней подымал лицоИ чувствовал, какой был яд насмешки в том,Что «бородою» назвала онаЛицо мое.[197]

«Яд насмешки», il velen de l'argomento; ядом этим отравлен в сердце «вонзаемый нож».

В эту минуту, мог бы он вспомнить здесь, на небе, как там, на земле, в доме новобрачной, «смеялась эта Благороднейшая Дама» над ним, вместе с другими дамами; тем же «ядом» отравляла нож, «вонзаемый в сердце». — «Если бы знала она чувства мои, то пожалела бы меня?» Нет, не пожалела бы, потому что любила, а любовь сильнее жалости. Этого тогда не понял он, — понял теперь, когда уже поздно.

…Суровой,Как сыну провинившемуся — мать,Она казалась мне, когда я ощутилВкус горькой жалости в ее любви.[198]

Горькою кажется жалость тому, кто познал сладость любви. Он и это почувствует, когда уже будет поздно, и когда вся глубина любви его осветится страшным светом смерти.

…Верный путьТебе указан был моею смертью:Не мог найти в природе и в искусствеТы ничего, по высоте блаженства,Подобного моим прекрасным членам,Рассыпавшимся ныне в тлен и прах.[199]

О смертном теле своем как будто жалеет бессмертная: в этом опять Беатриче Небесная подобна сестре своей, земной и подземной, — Франческе:

Любовь, что благородным сердцем раноОвладевает, овладела имК недолговечной прелести моей,Так у меня похищенной жестоко,Что все еще о том мне вспомнить больно…вернуться

186

M. Scherillo, 314.

вернуться

187

Rime 67.

вернуться

188

F. N. XIX.

вернуться

189

Purg. XXXI, 133.

вернуться

190

Purg. XXXII, 5.

вернуться

191

Par. XVIII, 20.

вернуться

192

Purg. XXX, 43.

вернуться

193

Purg. XXX, 55.

вернуться

194

Purg. XXXI, 2.

вернуться

195

Purg. XXXI, 67.

вернуться

196

Purg. XXX, 79.

вернуться

197

Purg. XXXI, 47.

вернуться

198

Purg. XXX, 124.

вернуться

199

Purg. XXXI, 52.