Для доказательства такого своего положения П. Н. Тарков ссылается на Саллюстия, который в письме Митридата к царю Арзака указывает, что римляне начали войну с Филиппом после того, как они «претендовали быть его друзьями». Такое произвольное толкование основано на неточном цитировании источника. У Саллюстия совершенно определенно указано, что римляне объявили войну Филиппу, а пока заняты были тяжкой войной с Карфагеном, «они притворялись его друзьями» («amicitiam simulantes»).[55] Так что из [196] Саллюстия нельзя вывести заключения, что римляне претендовали тогда на дружбу с македонянами. П. Н. Тарков подчеркивает, что применительно к 216—215 гг. до н. э. надо говорить не о вражде, а о дружбе между Римом и Македонией, о стремлении к такой дружбе со стороны римлян; Рим в это время ухаживал за Филиппом, чтобы последний не присоединился к карфагенянам.

Такое утверждение в общей форме, с точки зрения общей картины пунической войны вполне логично. В условиях тяжелой и опасной борьбы; с грозным противником Рим, естественно, боялся второго фронта на Балканах и стремился сделать все от себя зависящее, чтобы этот фронт не был открыт. Хищник должен был зализывать свои раны.[56] Но здесь следует учесть конкретные обстоятельства. Как известно, римляне проникли на Балканы за десять лет до начала первой союзнической войны. В то время, при помощи сильного войска обоих консулов, а также благодаря содействию иллирийца Димитрия — династа острова Фароса, римляне укрепили свои позиции в этом районе Адриатического моря и вошли в сношение с этолийским и ахейским союзами. Утверждение римлян в Иллирии было очень нежелательно для Македонии. Изгнание их оттуда — для нее жизненный вопрос огромного значения.[57] Использовав внутренние противоречия в самой Иллирии после союзнической войны, Филипп захватил ряд ее областей и приблизил свои владения к районам, находившимся под протекторатом Рима. Проникновение Рима на Балканы неизбежно должно было натолкнуться на сопротивление Македонии.[58]

Битва при Каннах и поражение в ней римлян укрепило желание македонского царя заключить с Карфагеном союз.

К. В. Нич указывает, что отправленное Филиппом в Италию посольство было снабжено двойными полномочиями. Сначала оно заключало договор с Римом, но тотчас же, вслед, оно заключило уже окончательный договор с Ганнибалом. Нич считает это положение бесспорным.[59] На самом деле источники не дают нам права делать такое заключение.

Далеко не полная история македонского посольства к Ганнибалу дошла до нас в интерпретации Полибия и Ливия. От Полибия имеется договор лишь в одном фрагменте, а Ливий более подробно показывает, в каких условиях и при каких обстоятельствах этот договор был заключен.

По свидетельству Ливия, отправленные к Ганнибалу [197] македонские послы, минуя гавани Брундизия и Тарента, охраняемые римскими сторожевыми кораблями, направились по Апулии в Капую, но на пути наткнулись на римский сторожевой пост и были отведены к претору Валерию Левину, стоявшему лагерем в окрестностях Луцерии.

Тит Ливий совершенно определенно показывает, что в действиях главы посольства Ксенофана надо видеть ловкий маневр македонян, застигнутых врагами врасплох. Ксенофан заявил римскому претору, что он послан царем Филиппом заключить с римским народом дружественный союз и имеет на это поручение к консулам, к сенату и римскому народу. Ливий подчеркивает, что этот маневр руководителя македонского посольства удался. Претор обрадовался возможности такого союза, принял врагов ласково, как гостей, дал им проводников, чтобы указать точную дорогу и объяснить, какие места и горы заняты римлянами и какие карфагенянами. Ксенофан удачно воспользовался доверчивостью римского претора, прошел мимо римских гарнизонов, прибыл в Кампанию, а оттуда ближайшим путем в лагерь Ганнибала, с которым заключил союз. Здесь нет никаких указаний на то, что македонское посольство имело полномочие заключить договор с Римом, как утверждает Нич, и что будто бы этот договор был заключен раньше, чем с Карфагеном. Из Ливия и Полибия мы знаем только о заключении македоно-карфагенского договора. Принципиальной разницы в трактовке текстов договора в этих источниках нет. Правда, у Ливия он толкуется более широко и более конкретно, с упором на основные положения, а не на клятву, как у Полибия.

Оборонительный и наступательный союз Филиппа с Ганнибалом относится к 215 г. до н. э. Ливий приводит условия, на которых этот союз был заключен. Условия сводятся к следующему: 1) царь Филипп должен переправиться с возможно большим флотом, в количестве, примерно, 200 кораблей, в Италию, опустошать побережье и вообще, по мере возможности, вести войну на суше и на море; 2) по окончании войны вся Италия с самим городом Римом должна остаться за карфагенянами и Ганнибалом, вся добыча должна остаться Ганнибалу; 3) после покорения Италии обе армии должны переправиться в Грецию и вести войну с тем, с кем угодно будет царю, причем государства, находящиеся на материке, и острова, прилегающие к Македонии, должны остаться за Филиппом и его царством. С македонскими послами, на македонском корабле Ганнибал отправил в Македонию своих послов — Гизгона, Бостара и Магона, чтобы услышать от самого царя клятвенное подтверждение союза.[60] Но ратификация этого [198] договора затянулась. Ливий указывает, что Валерий Флакк захватил послов, у которых при обыске найден был и текст договора и письмо Ганнибала к Филиппу. Послов отправили под усиленной охраной к консулу Гракху в Кумы, а оттуда в Рим. После тщательного допроса сенатом этих пленных заключили в тюрьму, а их провожатых продали в рабство. Узнав о содержании договора, сенат поручил П. Валерию «посадить на корабли Варроновых воинов, бывших в Таренте, и, имея флот в 50 кораблей, не только оберегать прибрежье Италии, но и собирать сведения о македонской войне: если намерения Филиппа окажутся согласными с письмами и показаниями послов, то он должен письменно уведомить претора Л. Атустия, а сам, передав войско своему легату, направиться в Тарент к флоту, чтобы как можно скорее переправиться в Македонию и постараться задержать Филиппа в его царстве».

Так как послов римляне захватили, Филипп вынужден был отправить второе посольство в составе Гераклита, по прозвищу Темного, Критона Беотийца и Сосифея Магнезийца. Они благополучно выполнили поручение и доставили ответ. Но принять какие-либо практические шаги по осуществлению этого договора вследствие окончания лета Филиппу не пришлось. «Такое огромное влияние, — пишет Ливий, — на отсрочку угрожавшей римлянам войны имело взятие в плен одного корабля с послами».[61]

В дошедшей до нас VII книге «Всеобщей истории» Полибия текст договора приводится вперемежку с клятвами в верности между правительством Македонии и Ганнибалом.[62] Ганнибал произносит клятву от своего имени, от имени всех находившихся при нем членов карфагенского совета старейшин и всех карфагенян, участвовавших в его походе. Карфагенский полководец выразил желание пребывать в «клятвенном союзе дружбы» с македонянами и всеми греками. Обе стороны обязались взаимно защищать друг друга, совместно охранять и оберегать свои владения. В договоре с особой силой исключались всякие попытки «злоупотреблять друг на друга, прибегать к козням друг против друга». У обеих сторон должны были быть общие враги и друзья. «Со всей ревностью и благожеланием, — говорится в договоре, — без хитрости и злого умысла мы, македоняне, должны быть врагами для врагов карфагенян, исключая царей, города и гавани, с которыми соединяет нас клятвенная дружба. И мы, карфагеняне, должны быть врагами для врагов царя Филиппа, исключая царей, города и народы, с которыми соединяет нас клятвенная дружба. И вы будете нашими союзниками в войне, [199] которую мы ведем с римлянами, доколе боги не даруют нам и вам победы. Вы же, карфагеняне, должны помогать нам, македонянам, поскольку будет нужда в том, и так, как мы сообща признаем». После победы над римлянами и их союзниками заключение с ними мира и дружбы должно быть только при согласии как Македонии, так и Карфагена. Причем такой мир будет возможен только в том случае, если Рим откажется от Иллирии и возвратит Димитрию Фаросскому всех его подданных, какие только находятся в пределах Римского государства. «Если же римляне пойдут войной на вас или на нас, то обязуемся помогать друг другу в войне, поскольку будет нужда в том одной или другой стороны, то же самое и на тот случай, если войну начнет кто-либо другой, исключая царей, города и народы, с которыми связывает нас клятвенная дружба».

вернуться

55

О. Sallusti Crispi. Catilina lugurtha ex historiis orationes ei epistulae, Lipsiae, MCMIV (epistula Mithridatis) 5, 6, p. 135.

вернуться

56

Arn. Toynbee. Указ. соч., стр. 174-177.

вернуться

57

Б. Низе. Очерк Римской истории, стр. 135-136.

вернуться

58

А. Ранович. Эллинизм и его историческая роль. 1950, стр. 253.

вернуться

59

К. Нич. История Римской республики. М., 1908, стр. 192.

вернуться

60

Liv., ХXXIII.34.

вернуться

61

Liv., XXIII.39.

вернуться

62

Polyb., VII.9.