Он встал, чтобы взять спички; тщательно разжигал сигару, поворачивал ее, чтобы ровно горела. Задув спичку и выпустив тонкую струйку дыма, он уставился на сигару, как будто она могла открыть важный секрет, и наконец зажал ее зубами, внезапно решившись:

— Потому что я люблю вас, — сказал он, уходя с пустой бутылкой. — Мужчины всегда так поступают, когда любят женщин: они доверяют им свои тайны.

Когда он вернулся, она сидела, уставившись в пространство: пепел на сигарете был таким длинным, что упал, когда она подняла голову. Вид ее был мучительно тревожен.

— Я так счастлива; я люблю вас. Но мне стыдно самой себя, я такая корова.

— Я люблю вас именно такой, какая вы есть. А теперь мы пойдем спать, завтра мы должны встать пораньше и обдумать, как лучше провести день.

Утром снова шел дождь, стуча по крыше слабо, но без перерыва. Люсьена, в брюках и свитере, затопила печь и поставила воду для кофе. Он лежал и с удовольствием наблюдал за ней; она состроила гримасу по адресу погоды,

— Да, жаль. Я надеялся, будет хороший день.

— Какая разница. Мне приятно быть здесь, и приятно быть с тобой. И мне не нужны никакое другое место и никакие другие люди.

— Будем заниматься домашними делами. Я съезжу в Венло за покупками.

— А я буду хозяйничать.

Днем, как это часто случается в Голландии, дождь перестал, выглянуло деловитое солнце и принялось вытирать воду с лугов, как порядочная голландская домохозяйка.

— Тебе не хочется выйти? На мопеде, может, или в машине?

— На мопеде, пожалуйста; если это не слишком рискованно.

Нет. На человека на мопеде никто не смотрит; и никто не догадывается, какой он — старый ли, толстый, если он в такой одежде. Нужно найти тебе что-нибудь одеть. К счастью, ты почти такая же высокая, как я. У меня есть куртка, которая подойдет.

Люсьена никогда не ездила с такой скоростью на мопеде, никогда не ела устриц в Толене, никогда не была на крайней западной точке морского побережья, откуда можно рассматривать в бинокль корабли, направляющиеся в Ньив Ватервег и Роттердам, в Антверпен и Гамбург, Сура-баю и Сан-Франциско. Она никогда не видела огромных дамб, защищающих Зеландию с моря.

— Я — девушка из Пирея, — она жадно глядела на море.

— Да, но мир очень мал. Все под одной крышей, как говорят в этих дурацких магазинах самообслуживания. Тем легче для капитана Лингарда.

— А что еще можно сделать?

Последний вечерний свет серебрил гладкую летнюю поверхность воды, маслянистую, серо-стальную, как спины тунцов. Было очень тихо. Впереди раскинулось бесконечно Северное море. Начали мигать маяки, им в ответ замигали бакены, отмечающие фарватер в Антверпен и Ватервег. Позади них, как море, протянулись польдеры. Ветер трепал их волосы — на Вальхерне всегда ветер. Справа от них крошечные и незначительные на вид дельтапланы бросали вызов морю от лица Голландии.

— Поедем к границе. Пока мы доберемся, уже стемнеет.

— Это не опасно? Нас не могут увидеть?

Он улыбнулся — ей хотелось, чтоб было опасно.

— Нет, ты же понимаешь, когда пограничники видят мужчину и женщину на мопеде, прогуливающихся летней ночью по полям, им не приходит в голову мысль о контрабанде. У нас самая лучшая маскировка.

Он остановился на пустынной дороге и спрятал мопед в кустах.

— Как последний из могикан.

— А если мы его не найдем?

— Найдем. Я не в первый раз играю здесь в индейцев.

Он взял ее за руку и углубился в поля. Было почти темно, низкие ветки ударяли их по лицу, колючки цеплялись за брюки. Они спотыкались, земля неровная, не очень-то погуляешь. Он сильно сжал ей запястье. Они пригнулись к земле, стали на колени, легли плашмя во влажный папоротник, с которого вода стекала им за воротники. Внезапно послышались тяжелые шаги на песчаной тропе метрах в двадцати. Они притаились.

— Пограничники, — сказал ей на ухо кузнечик, — не двигайтесь, даже если щекотно. — Она не шелохнулась. Он чувствовал, как она медленно дышит через рот. Сапоги скрипели, удаляясь. — Один из друзей бродит, вероятно, поблизости. Он, конечно, видел и часового, и нас, но мы-то его не увидим, — сказал кузнечик.

Сердце Люсьены страшно колотилось, до боли в гортани, от которой перехватило дыхание. Она лежала, уткнувшись лицом в папоротник, глядя в небо, прислушиваясь к звукам ночи. Шелестящее, клокочущее мурлыканье растений, беспокойное движение мелких тварей. В нескольких метрах прошумела сова, послышались какие-то странные зловещие шаги в папоротнике. Она испугалась. Повсюду вокруг нее кто-то таинственно подкрадывался и осторожно быстро удирал. Все вокруг было свирепым. Хищные, рыщущие в поисках добычи звери: кошки, горностаи, лисицы. Летучая мышь стегнула крыльями прямо над ней, словно ведьма или привидение в тусклой тьме. Она вздрогнула и уткнулась в куртку, ему на грудь.

Она осторожно повернулась, освободив сведенное судорогой бедро, протянула руки и обняла его, молча прося защиты. Он держал ее, успокаивая. Надоедливый папоротник больше не щекотал ее лицо, стало вдруг тепло и спокойно. Он нежно поцеловал ее в волосы.

— Чудесно. Но ты в самом деле знаешь, где найти мопед? Куда теперь? Домой, пожалуйста.

Ниже по дороге — они ехали тихо, почти бесшумно — стоял «Джип». Луч фонаря скользнул по ним и тотчас снова ушел. Небрежно махнула чья-то рука. Он продолжал медленно ехать пока они не свернули на большую дорогу. Там он нажал на акселератор и с гулом понесся по автостраде. «Мисс Клавель мчится все быстрей, навстречу гибели своей…» — сказала про себя Люсьена, несясь со скоростью сто шестьдесят километров в час.

— Я одеревенела, бог мой, я совсем одеревенела. Это от мопеда?

— Возможно. Я тебя разотру. И ты снова станешь гибкой. Но сначала поесть. Голодна?

— Как волк.

— Прекрасно. Коньяк с лимоном, сахаром и горячей водой?

— Да, да. Здесь тепло, чудесно.

— Я пойду, нарежу хлеба.

Когда он вернулся, она была закутана в его старый халат из верблюжьей шерсти. Она съела три больших куска хлеба.

— Тебе нравится, что я надушилась?

— В такие моменты очень.

— Я никогда не употребляла духи, но теперь буду. Какие мне купить?

— Предоставь это мне. Я хочу доставить себе удовольствие покупать тебе вещи. Вот твой коньяк.

«Но теперь, — подумал он, — я должен что-то предпринять с Соланж».

Тайные, со всяким предосторожностями, встречи любовников становятся скучными, но вначале — это захватывающая, пленительная игра. Стам и Люсьена из-за «осторожности» вели себя именно так. Она никогда не виделась с ним в Брюсселе, его редкие записки доставлялись ей на квартиру. В Голландии они встречались все время в разных местах, не показываясь открыто. Даже в коттедже они принимали меры предосторожности. Выходили ночью, на мопеде отправлялись в уединенные места, в глухие часы, когда никого не могли бы встретить, кроме контрабандистов, влюбленных и поэтов. Из-за преимуществ, которые дают для анонимности большие города, они облюбовали Амстердам и проводили там много времени.

— В этом городе я родился, — сказал он внезапно. — Никогда не жил здесь, но хотел бы. Это единственный город в Голландии, где есть и аристократия и низы. В других городах только буржуа.

— Я жила здесь.

— А снова хотела бы?

— С тобой, да.

— Ты знаешь, что я хочу на тебе жениться? Что я хочу стать респектабельным?

— Мне и сейчас достаточно респектабельности.

Он больше не поднимал этот вопрос, но мысленно возвращался к нему. Все новые смутные идеи возникали у него. Купить дом в Амстердаме. Избавиться от Соланж. Жерар де Винтер должен испариться.

Он отправился на неделю на юг, чтобы все спокойно обдумать и решить.

Явный признак, что не все ладно, ибо дела не следует оставлять. Он всегда следил за каждым шагом, как дирижер за оркестром, чутким ухом прислушиваясь к малейшему диссонансу, отставанию гармонии, нарушению темпа. Это пристальное внимание обеспечило ему успех и богатство. Сейчас, впервые, он стал склонен к небрежности, — этого не следовало делать. Он должен быть очень осторожным, больше, чем когда либо.