Было заметно, как день ото дня он становится все злее, все бесстрашнее. Еще раз довелось Петру увидеть в скудном свете месяца, как сошлись в битве Паша и волк и последнему пришлось удирать. Паша явно начинал одерживать верх над волком.

А зима никак не кончалась. Все новые и новые пласты снега покрывали землю. Все живое вышло из леса и устремилось к селам в поисках пищи. Утром на свежей пороше хорошо были видны следы куропаток, зайцев, лисиц. А поодаль — в середине поля — тянулась цепочка крупных следов волка.

Ночи стали темнее, часто на землю опускался густой туман. Петр загонял овец в хлев, а сам, как и раньше, ложился у двери. Волка он больше не видел, но знал, что тот близко: порой слышалось рычание, лязг зубов, собаки захлебывались злобным лаем. А утром Петр видел на снегу свежие следы. Он был доволен, даже стал улыбаться, потому как волчьи следы все больше отдалялись от загона. По всему видно, зубы Анатолийца служили грозным предостережением для зверя, заставляя того держаться подальше.

— Ты знаешь, Васил, а ведь ночью-то волчище был у тебя под окном, — весело сказал однажды Петр.

— Да что ты? — удивился Васил. — А я его и не приметил.

— Пробежать-то он пробежал, но к загону и близко подойти не смеет. Паша тут как тут.

Вернувшись домой, Петр выносил Анатолийцу немного хлеба. «Молодчина, Паша, герой!» — восхищенно говорил он псу. Тот казался ему грозным: огромный, с могучей грудью, гневными блестящими глазами. Пес старался не смотреть на Петра, будто и не знал его вовсе. «Тоже ведь зверь, как и волк», — думал Петр.

Поняв, что волк побежден, Петр страстно захотел уничтожить его совсем. Ночами он стал выходить на улицу с ружьем, но волк не появлялся. Когда Петр сторожил, зверь и близко не подходил, но стоило Петру вернуться домой, как он тут же подкрадывался к загону. Тогда Петр разыскал старый капкан и поставил его на пути у волка. Сейчас зверь уже не пробирался под окном Васила, а, встреченный Анатолийцем вдали от поместья, сворачивал в сторону и отправлялся по узенькой тропинке, пока не упирался в глубокий ров, ограждавший сад. В одном месте через ров была переброшена доска, но волк предпочитал обойти ее стороной и перепрыгнуть с одной стороны на другую. В том месте, где его передние лапы касались снега, и установил Петр капкан, привязав его цепью к железному колу и хорошенько забросав снегом.

В ту ночь Петр, как назло, крепко спал. Во сне он слышал рычанье, даже про себя отметил, что слишком долго уж борются, но не встал. Лишь только рассвело, побежал к волчьей тропе. А у рва остановился, как вкопанный: не волк попался в капкан, а Анатолиец. Он уже застыл. На шее у него зияла огромная рана. Снег вокруг был алым от крови.

Петр сразу представил себе разыгравшуюся битву. Волк и пес, видно, сражались всю ночь. Другой кровавый след уходил далеко в поле. Петр пошел по следу и вскоре заметил волка: тот не убегал, даже не шел, а еле тащился. Сделав два-три шага падал, с трудом поднявшись, снова валился в снег, теряя последние силы; за ним тянулся кровавый след…

Петр поспешил к Василу, желая побыстрее рассказать ему о случившемся. В воздухе кружил снег. Ветер подхватывал его и пригоршнями бросал в лицо Петру…

БРОДЯГА

С порога в комнату заглядывал пес. Он явно кого-то ждал: радостно вертел хвостом, то прислушиваясь к чему-то, отчего уши у него становились торчком, то собираясь в комок, будто готовясь к прыжку. Дядюшка Митуш вышел к псу, держа в руке краюху хлеба. Он остановился, стал отламывать кусочки и бросать псу, одновременно сердито ему выговаривая:

— Ты где же шляешься, разбойник? Где скитаешься? Плохо тебе здесь, а? Скажи, плохо?

Пес этот был местный, из хозяйства, но месяц назад исчез. Пропадал, неизвестно где, а вот сейчас вернулся. Не очень большой, рыжий, с длинным лохматым хвостом, облепленным колючками. Его никак нельзя было назвать сильным и красивым. По тому, как он напряженно ждал, пока медлительный дядюшка Митуш отломит ему очередной кусочек, по тому, как он вертел головой, было видно, что пес страшно изголодался.

— Ну и что, хорошо там, где ты был, а? — продолжал ему выговаривать дядюшка Митуш. — Небось, хлебом там тебя не кормили… Да где ж ты мог видеть такой хлеб… Палка, небось, гуляла по твоим бокам. Выдрать бы тебя, беглец ты, фармазон…

Пес хватал хлеб в воздухе, и сразу глотал, боясь, как бы кто другой не отобрал у него кусок. Потом садился и вновь принимался напряженно ждать, вертя головой: то левым глазом посмотрит, то правым.

Наконец, краюха кончилась, стряхнув с рук крошки, дядюшка Митуш наклонился и погладил пса по голове. И сразу тот радостно запрыгал вокруг хозяина, умильно глядя на него преданными, счастливыми глазами. Он даже умудрился дважды подскочить и лизнуть Митуша в лицо. Казалось, все это он делал искренне, от всего сердца. Но вдруг пес разом сник, и, напустив на себя равнодушный вид, отошел в сторону, будто позабыв о дядюшке Митуше. Было видно, что он думает о чем-то, ведомом только ему. Дядюшка Митуш удивленно взглянул на пса и, недовольно пробормотав что-то, пошел заниматься своими делами.

Этот пес (так считал дядюшка Митуш) был особенным, не похожим на других собак. Другие — а их было много в поместье — знали свое место. Они сторожили дом, верой и правдой служили хозяину. Рыжий же жил единственно для себя — чтобы ему было хорошо, чтобы он был сыт, чтобы мог бегать, где ему вздумается, и делать, что захочет. И страшно не любил задерживаться на одном месте.

— Ему на роду написано бродяжничать, — говаривал дядюшка Митуш. — Помнится было ему всего два-три месяца от роду, толстый такой щенок… неуклюжий… Однажды увязался он за телегой Васила и бежал аж до города. А когда вернулся домой, лег у стенки на солнышке и задрал лапки кверху — так пяточки у него вздулись, как пончики, горячие были — полыхали, как огонь. Но все равно, выглядел он веселым и довольным…

Бывало вдруг исчезнет и надолго; где скитается, никто не знает. Но когда завидишь его, как он возвращается, как весело ковыляет на всех четырех, а порой и на трех лапах, как серьезно размышляет о чем-то, и как, спустя некоторое время вновь отправляется в путь, невольно подумаешь, что не иначе, как выполняет он сугубо важное дело. А ведь он просто скитается там, где ему хочется…

Митуш вновь вышел во двор и поискал глазами Рыжего. Остальные собаки — Лефтер, Петрика, Джюли, Разбойник — почувствовав присутствие Рыжего, сбежались к нему отовсюду. Тот, похоже, был рад встрече: бешено вертел хвостом, лизал их в нос, словно целовал друзей, с которыми давно не виделся. Потом рысцой протрусил мимо волов и дружелюбно помахал им хвостом; завидев издали хрюкающего кабанчика, повертелся и возле него.

— Это он со всеми здоровается, — заметил Аго, который вместе с Митушем смотрел на Рыжего.

А пес подбежал к высокому дувалу, повертелся, выбирая местечко посуше, найдя такое, поудобнее свернулся клубочком, и, еще раз взглянув на Аго и дядюшку Митуша, закрыл глаза.

Митуш любил Рыжего именно за его особый нрав. После возвращения пса, дядюшка несколько дней не спускал с него глаз, старался получше накормить его, чтобы пес больше не убегал из имения. Да и Рыжий, казалось, был счастлив. Он радовался окружению, умильно смотрел на всех влажными глазами; и хотелось думать, что пес обещает никогда больше не покидать поместья.

Но прошло немного времени и пес вдруг страшно изменился: стал равнодушно относиться к еде, к людям, все чаще отходил в сторону, и подолгу лежал, думая о чем-то своем. Он, который никогда в жизни ни на кого не лаял, будто был немым, теперь часто бегал на задний двор — там в зарослях бурьяна жил еж, так вот на этого ежа и лаял, захлебываясь, пес, причем, можно сказать, целыми днями. Или же устраивался где-то в сторонке, подальше от всех, и спал там дни напролет. Порой пробуждался, почесывал лапой за ухом, глядя в сторону дома, как бы желая узнать, чем занимаются остальные собаки, но с места не вставал.