В куриной толпе наступает легкое замешательство: с крыши дома на крышу хлева перелетает сыч, застигнутый рассветом.

«Крр!» — предупредительно кричит один петух. «Крр! Крр!» — подхватывает второй, и третий. Совсем как сторожевые, передающие по цепочке: «Внимание, опасность!»

Наконец на крыльце появляется Галунка с решетом в руках. Все хохлатки резво устремляются к ней: каждая курица старается пробраться как можно ближе. Но вот Галунка бросает первую горсть, затем вторую, третью. Все умолкают и принимаются сосредоточенно клевать. Разбросав еду, Галунка продолжает стоять среди этой живности, задумчиво наблюдая за кем-то, или, может, пересчитывая свое хозяйство. Склевав просо, куры не торопятся разбрестись по двору: они ждут добавки. Среди них гордо прохаживается серый петух с белыми перышками на голове. Есть и другие, более молодые, петухи, но когда белогривый проходит мимо, они стоят молча с виноватым видом; взмахнут разок-другой крыльями и отходят в сторонку, словно говоря: «Мы беспрекословно подчиняемся тебе и считаем тебя главным».

Но во дворе собрались куры из двух курятников, и у другой половины свой царь — белый, крупный и тоже непомерно гордый петух. Только он не машет приветственно крыльями, когда проходит белогривый. Ненависть вспыхивает в глазах обоих петухов. Они готовы без промедления вступить в бой, но почему-то откладывают это на другой раз.

Постепенно куры разбредаются по двору. Во дворе становится тихо. Ерофим поднимает голову и смотрит наверх: на крыше сидит голубь и задумчиво воркует — зовет подругу. Воркование усиливается, оно исполнено нежности и мольбы. Ерофим качает головой и усмехается.

Возле каменного корыта с водой собрались несколько молодых курочек. Они уже напились, но так как в тени прохладно, они присели на камень и дремлют. Лишь одна из них как будто пьет, но в сущности, рассматривает свое отражение в воде. И словно удивляется: до чего же хороша!

А солнце уже поднялось высоко и начинает припекать. С поля возвращаются гуси. Они идут строем, в затылок друг другу, впереди гусь, за ним — гусята, уже подросшие, но еще неуклюжие, некрасивые, уже большие, но неоперившиеся, бесхвостые. Замыкает цепочку мать. Неожиданно гусята издают боевой клич, бросаются вперед и приступом берут корыто. Разогнав кур, они собираются в кучу и о чем-то гогочут, будто хвастаются друг перед дружкой своей победой; потом пьют, а потом в той же воде купаются.

Белый и белогривый случайно сходятся посреди двора, на ничейной территории, и встают в бойцовскую позу. Ерофим перестает работать и с любопытством смотрит на них. Петухи сходятся и принимаются быстро-быстро что-то клевать на земле; это им нужно, чтобы прикрыть волнение, показать, что они нисколечко не боятся. Вдруг они разом подпрыгивают, в воздухе мельтешат петушиные лапы, слышится звук раздираемой материи, и на землю медленно оседают выпавшие перья. После этого бойцы снова принимаются нервно клевать, искоса посматривая друг на друга. Глаза у них затуманены, как у пьяных. И вот они снова сшибаются в воздухе, и уже не один, а несколько раз. Перевес в силе явно на стороне белогривого, после каждого столкновения все больше белых перьев кружат в воздухе, по гребешку белого стекает тоненькая струйка крови, но он и не думает сдаваться и снова наскакивает на противника.

Пес, убежавший от наседки, возвращается и, не обращая ни малейшего внимания на петухов, направляется прямо в их сторону. В нескольких шагах от них, он щелкает зубами, прогоняя надоедливую муху, но, не поймав ее, бросается бежать; стараясь спрятаться где-нибудь в тени, пробегает точно между петухами. Белый тут же отходит в сторону. Он делает вид, что поступил так из-за нетактичности пса, но, по сути, находит повод удрать. Белогривый гордо выпячивает грудь и победно кукарекает. На полтона ниже звучит ответ белого. Борьба отложена до следующего раза.

И все же не доведенный до конца поединок вызывает немалое волнение среди обитателей двора. Вокруг повелителей двух курятников собираются хохлатки — испуганные, изумленные. Выходит индюк в сопровождении нескольких индюшек. Он чувствует, что в его отсутствии что-то произошло. И поскольку не может терпеть, когда внимание обращено на другого, принимается надуваться. Надувшись, как мяч, опускает крылья и начинает клокотать, сдуваясь при этом. Потом все повторяется сначала.

Ерофим с интересом наблюдает за индюком, но в то же время замечает, что по лестнице неслышными, бархатными шагами спускается кошка. Она серая, с черными тигриными полосками. Кошка останавливается, отряхается и ударяет хвостом о ступеньку. Неподалеку, в зарослях бурьяна дерутся воробьи. Кошка занимает более удобную позицию, чтобы сцапать одного из драчунов. Но воробьи замечают ее: «Чик-чирик! — кричит один. — Берегитесь, кошка!»

На балкон выходит Галунка. И в тот же миг с крыши хлева раздается крик сыча: «ку-вит», «ку-вит», пронзительно кричит он, словно предупреждая об опасности.

— Ах, проклятый! — возмущенно говорит Галунка. — Будто другого места не нашел!

Сыч виден с балкона. Он маленький и серый, как пучок сухой травы. У него кошачья головка и кошачьи глаза. Ерофим тоже смотрит на него.

— Сыч, филин и ворон — все это дьявольские отродья, — задумчиво говорит он. — Другие твари — от господа, а этих дьявол сотворил. А поскольку не больно-то ловок, вот и начал мять, мять глину, сделал, потом разрушил и давай мять сначала. Потому они и гадкие на вид. Он, дьявол, и волка сделал. Добрых животных — вола, коня, собаку, — господь бог сделал, а плохих — дьявол. Волка, так он с умыслом сделал: чтобы тот, как оживет, прыгнул на господа и разорвал его. Но господь понял его задумку и сказал волку: «Ату его!» Прыгнул волк на дьявола и чуть было не проглотил его, но тот быстро вскарабкался на высокое дерево. Волк только и успел, что за пятку его схватить… С той поры дьявол хромой…

Ерофим по привычке говорит громко, пискливым женским голосом. Галунка улыбается ему и заходит в дом.

А Ерофим вновь принимается за работу. Но очень скоро его внимание привлечено кошкой, которая продолжает прятаться в зарослях бурьяна и следить за воробьями. Серая в полоску, среди зеленой травы она кажется зеленой с золотистыми глазами. Она сидит, не двигаясь, готовая, однако, в любой момент броситься на воробьев. Воробьи замечают ее и разлетаются во все стороны. А кошка прикрывает глаза, притворяясь, что спит, и что ее совсем не интересуют воробьи.

МОЛОДАЯ МАТЬ

Марин выдернул из поленницы дубинку потоньше и подлиннее, чтобы не совсем уж с голыми руками, и сунул ее подмышку. Они с Ерофимом вышли за ворота поместья. Каждый держал в руках по куску хлеба и, идя по дороге, отламывал от него маленькие кусочки и бросал в рот.

Оба были не в настроении — Васил послал их искать одну корову, которая скоро должна была отелиться. Вчера, когда пригнали стадо домой, ее не оказалось. Скотник что-то кричал и размахивал руками, но так как был он слабоумным, никто ничего не понял — ни где потерялась корова, ни что с ней случилось. Марин и Ерофим злились не только потому, что их заставляли делать чужую работу (раз скотник потерял корову, значит он и должен ее разыскать), их обидело отношение к ним Васила. Он пришел в хлев и выругал их, словно они были во всем виноваты.

— Чего рты разинули? — кричал он на них. — Отправляйтесь искать корову. И не возвращайтесь, пока не найдете! Сию же минуту ступайте.

Очень неприятно, когда тебя ругают за ошибки других. Но Ерофим злился недолго. Набив рот хлебом, он вдруг прыснул:

— А-а, Марин, где наша не пропадала. Большое дело. Прогуляемся, воздухом подышим… Ничего, Марин, не печалься. Разве ты не знаешь, что не Василу это нужно, а Галунке. А раз нужно Галунке, то как не пойти… Пойдем, поищем…

И поскольку шли они довольно быстрым шагом, Ерофим помолчал немного, чтобы перевести дух, потом снова заговорил:

— Разве не слышал, что сказала Галунка, когда давала нам хлеб? Глаз, говорит, не сомкнула всю ночь. Если, говорит, коровушка отелилась, и если напали на нее волки, все, пропал теленочек. Вот как она сказала. Я, говорит, только об этом и думала всю ночь напролет…