Другим исключением из моего «воздержания» от дальнейших занятий разоружением были мои поездки в Прагу и Будапешт осенью 1990 года. Тогда перед окончательной договоренностью о сокращении обычных вооружений в Вене надо было разделить между странами Варшавского договора причитавшуюся им по соглашениям квоту вооружений по танкам, артиллерии, самолетам, ударным вертолетам, БМП, определить, у кого сколько будет таких вооружений в боевых частях и на складском хранении, учесть ограничения для вооружений, размещавшихся на флангах. В основу дележа должны были быть положены договоренности, достигнутые незадолго до этого во время встречи Шеварднадзе с Бейкером в США. Их законность, однако, оспаривал Генштаб. Военные полагали, что наш министр действовал в превышение полномочий. Сопровождавшие министра в этой поездке наши ведущие разоруженцы попрятались по углам — одни заболели, другие делали вид, что вообще не знают, о чем договорился наш министр с Бейкером, но все дружно утверждали, что договариваться с союзниками надо Квицинскому, так как он отвечает за дела в Варшавском договоре. После этого я должен был принять участие в достаточно неприятных разговорах с союзниками. Добавьте к этому, что наши военные имели указание своего начальства договоренности Шеварднадзе игнорировать. В конце концов мы вместе с заместителем начальника Генштаба Б. А. Омеличевым подписали соответствующий протокол, утвержденный впоследствии Кабинетом министров СССР.

Что же дала, однако, Женева в гот период, когда мне довелось быть там участником переговоров? Вопрос этот надо задать, гак как за те годы там ничего не было подписано. Если говорить по большому счету, действительных переговоров там не велось, вместо переговоров был обмен аргументами. Конечно, временами возникали предпосылки для договоренности. Когда участники переговоров годами ищут решения, варианты таких решений не могут не рождаться. Я постарался рассказать об этом и показать, как это происходило, на примерах бесед с Нитце и Кампельманом. Но ситуация в советско-американских отношениях была в тот период такова, что эти возможности не просто оставались невостребованными, но и активно отвергались то Москвой, то Вашингтоном, то обоими вместе. Перелом стал возможен только после решительных перемен в политике Советского Союза. Перемены в позиции США, во всяком случае сколько-нибудь сопоставимой с нашей, так и не было.

Значило ли это, что переговоры были бессмысленными? Думаю, что нет. Такие переговоры важны: партнеры-противники остаются все время в тесной сцепке друг с другом, чувствуют настроения, намерения, логику поведения другой стороны по вопросам, от которых зависит благополучие и само существование их народов. Не будь этого постоянного контакта, кто знает, чем бы закончилось до предела обострившееся в тот период противостояние СССР и США.

Берусь утверждать также, что спор о ракетах средней дальности, драматический разрыв переговоров в Женеве в 1983 году, страсти, разгоревшиеся вокруг вопроса о смысле дальнейшей гонки вооружений, привели к глубоким политическим переменам в Европе и во всем мире. Согласие внутри противостоящих друг другу группировок подверглось сокрушительной эрозии, за борт полетели многие казавшиеся ранее непререкаемыми истины, появился тезис о необходимости нового политического мышления, внешняя политика выплеснулась из тиши министерских кабинетов и генеральных штабов на улицу. После разрыва женевских переговоров мудрая «Нойе Цюрхер Цайтунг» написала в одной из своих передовых статей, что мы еще пока не в состоянии оценить, все последствия случившегося для дальнейшего развития обстановки в Европе и в мире. Газета, правда, беспокоилась о состоянии прежде всего западного мира, но наиболее разительные перемены, как оказалось, назревали у нас.

Для меня участие в переговорах о разоружении открыло глаза на многие стороны внешнеполитического ремесла, которые иначе остались бы для меня на всю жизнь «серой теорией». Я убежден, хороший дипломат не может до конца понимать материю, с которой ему приходится иметь дело, не располагая знаниями хотя бы азов военно-стратегического положения в мире и финансово-экономических механизмов, которые им движут. Надо, конечно, знать и многое другое, но без этих двух элементов собственный взгляд на вещи иметь трудно, если и возможно вообще. Во всяком случае так будет до тех пор, пока миром будет править сила, а сила проистекает из богатства и способности защитить свои интересы. Закон и справедливость прекрасны, но они стоят на прочных ногах лишь тогда, когда имеют под собой эту основу. Именно это всю жизнь исповедуют США, да и не только они. Иные проповеди, на мой взгляд, либо от сознания неполноценности, либо от недостатка ума. Возможен, конечно, и вариант попытки надувать с помощью красивых слов легковерных слушателей. Но попадаться на эту удочку профессионалу непростительно.

Возвращаясь, однако, к прозе переговоров, надо отметить и еще одну их полезную сторону. Пожалуй, это один из лучших способов выяснить, что знает о тебе и твоих секретах другая сторона. Во всяком случае и переговоры ОСВ, и женевские переговоры представляли всегда огромный интерес не только для разведки, но и для контрразведки.

Наши спецслужбы вновь и вновь могли убеждаться, сколь много известно американцам о вещах, которые, казалось, хранились у нас за семью печатями. Иногда, говорят, бывали случаи, когда наши военные, узнав от американцев какую-либо из очередных наших строго сохраняемых тайн, с неподдельным ужасом восклицали: «Господи, не говорите об этом, нас ведь услышат наши штатские!» Разумеется, это забавляло американцев. Наверное, интересно видеть, как страшно не то, что о секретах Министерства обороны проведало ЦРУ, а то, что о них могут проведать собственные дипломаты.

Нам, разумеется, было известно, что наряду с обширными данными, получаемыми с помощью технических средств, американцы знали много и такого, что со спутника не увидишь и в телефонном разговоре не перехватишь. Для получения таких сведений нужны «двуногие» разведывательные средства. Крупнейшим поставщиком этой информации для Запада был всегда Израиль — страна, в которую непрерывным потоком эмигрировали тысячи советских евреев. Им вовсе было необязательно самим работать на секретных производствах и в научно-исследовательских институтах. Действовала система связей со знакомыми, друзьями, внешнего наблюдения за секретными объектами, сбора слухов, причем эта информация регулярно поступала в Израиль почти со всех районов Советского Союза. Иногда, бывало, люди несведующие удивлялись, почему столь бесцеремонно ведут себя израильские разведслужбы в странах НАТО — то кого-то выкрадут, то вывезут запрещенную к экспорту военную технику из Франции, то устроят допрос палестинцев, содержащихся в немецкой тюрьме, в нарушение суверенитета ФРГ. Ларчик открывался просто — Израиль давал неоценимую разведпродукцию, за которую надо было его благодарить. Но были, конечно, у наших американских «друзей» и другие каналы.

Обилие этих сведений, видимо, в какой-то мере действовало развращающе на американских участников переговоров. Кроме того, когда человек ежедневно сталкивается с огромными объемами секретных и несекретных данных, он постепенно неизбежно теряет из виду, о чем можно, а о чем нельзя говорить вслух.

У нас этим, кстати, часто грешил А. И. Микоян, за которым все время приходилось следить одному из его помощников, вырезая из пленок с записями его речей совершенно секретные цифры и иные данные, которыми он сыпал направо и налево.

То же самое нередко случалось и с американцами, любившими демонстрировать свою осведомленность.

Их у нас очень охотно слушали. Думаю, что это дорого стоило кое-кому из «двуногих» источников информации, причем в ЦРУ, наверное, и до сих пор гадают, как они провалились.

Что касается нас, то действовавшая в наших делегациях система, наверное, не очень позволяла американской разведке поживиться таким же способом. Наши военные эксперты никогда не работали с дипломатами в одном и том же помещении, чтобы их дискуссии не становились достоянием непосвященных. Поодиночке они с американцами никогда бесед не вели. Что касается дипломатов, они обычно не знали больше того, что было написано в директивах. Ведя переговоры о ракетах СС-20, я никогда не видел этой ракеты ни «живьем», ни даже на наших фотографиях. Уверен, что и Карпов в те времена не бывал ни на одной атомной подводной лодке, не залезал ни в одну шахтную пусковую установку, не летал ни на одном бомбардировщике. Принцип — ничего не говорить и не показывать дипломатам — соблюдался свято. Иногда он нарушался только самыми большими начальниками, да и то трудно было судить, насколько сказанное ими отражает всю полноту картины.