Вечер был длинным, а ресторан все время полупустым. Кормили финским деликатесом — мясом северного оленя. Суть разговора сводилась к тому, что США хотели бы знать наши цифры по возможным сокращениям стратегических вооружений. Их устроил бы «потолок» по 10 тысяч боезарядов с каждой стороны. Но сама по себе общая цифра по зарядам и носителям не так уж и интересна. Важны сокращения МБР, причем наших тяжелых МБР, и минимум в два раза.

Я спросил тогда Нитце, готовы ли они были бы запретить противоспутниковые системы. Нитце не Кампельман. Он сразу отрезал: «Нет, это нереально». Понимал, что тогда их НИОКР по программам СОИ крышка. Реально, заметил Нитце, только договориться о «защите» (protection) спутников на взаимной основе.

Второй мой вопрос был, собираются ли США «поломать» Договор по ПРО, лишь уведомив нас о выходе из Договора за 6 месяцев. Ответ был утвердительный: так и сделаем, как только достаточно продвинемся вперед но программе СОИ. Это разрешается самим Договором по ПРО.

После этого мне оставалось лишь спросить «деда», что же он просит нас идти на глубокие сокращения МБР. Мы об этом договариваться с ними не будем. Нигце после этого «поправился», поспешив объявить, что в принципе нет ничего невозможного в плане ограничений космических средств, если будут «достаточно глубокие» сокращения советских стратегических ракет.

Было видно, что «дед» хитрит. Если так, то стоило его опустить на землю. Поэтому я спросил Нитце, на какой стадии находятся их работы по программе СОИ. У американцев есть положение, в соответствии с которым весь процесс военных научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ разделен на этапы, снабженные соответствующими цифровыми индексами. Поскольку «дед» этой материей владел в совершенстве и любил демонстрировать свои знания, он должен был попасться на мякине. Так и вышло: Нитце и Кляйн охотно загалдели, что они дошли до стадии «6. 3», только вот в точности сказать не могут, что это — «6. 3 А» или «6. 3 В».

Я с удовольствием констатировал, что и «6. 3 А», и «6. 3 В» это не научно-исследовательские, а опытно-конструкторские работы, то есть не «research», a «development». Из этого следует, что, во-первых, они обманывают свой конгресс и мировую общественность, утверждая, что пока ведут только научные исследования. Во-вторых, «дед» невольно признался, что они уже нарушают Договор по ПРО, который прямо запрещает «development», то есть создание противоракетных систем, действующих на новых физических принципах.

Нитце очень рассердился. Сначала он стал отпираться от того, что только что сказал, уверяя, что, мол, это лишь его личные оценки. Потом объявил, что нам нечего ссылаться на американские законы, они не для нас писаны. Для нас единственная возможность уличить их во лжи и в нарушении договора — доказать, что они начали создание «прототипов» новых вооружений ПРО. Но таких фактов у нас нет.

Все это выглядело хоть и цинично, но достаточно забавно. Пользуясь моментом, я начал подводить Нитце к мысли: может быть, нам стоит выяснить, что же, если исходить из духа и буквы договора по ПРО, означают понятия «компонент», «прототип», «макет». Тогда и станет окончательно ясно, что можно, а что нельзя делать, не нарушая при этом договор. Надо отдать должное Нитце, что второй раз он не поймался на крючок. Согласившись на переговоры по такой схеме, они сами себе надели бы камень на шею. На каком-то этапе им пришлось бы оставить программу СОИ. «This would be a dangerous business», — сухо ответил он. Да, действительно, это было бы для них опасным занятием.

Сцепились мы с Нитце и по вопросу о красноярской РЛС. В то время мы утверждали, что станция строится нами для слежения за объектами в космосе. Поскольку она ни разу не работала на излучение, американцы, строго говоря, доказать обратного не могли. Они тыкали нам в нос всякие косвенные признаки, спрашивая, например, для чего мы вырубили весь лес к северо-востоку от этой станции, если она будет следить только за космосом, и т. д.

На самом деле это была, конечно, станция, создававшаяся для системы ПРО чисто волевым решением наших военных. Ее строительство, разумеется, нарушало букву Договора по ПРО, так как стояла она не на границе СССР и «смотрела» не наружу, а внутрь нашей территории. Но нарушение это было больше техническим. У нас не было РЛС с фазированными решетками, которые прикрывали бы территорию СССР от ракетной атаки, особенно с подводных лодок с северо-восточного направления. Мы имели право иметь такую РЛС, но должны были бы, строго говоря, поставить ее где-то на Таймыре у побережья Северного Ледовитого океана. Это было бы связано с большими техническими трудностями и неимоверными расходами. Поэтому наши военные и выбрали «более теплый» красноярский вариант, как всегда полагая, что в конце концов они вместе с дипломатами как-то «отболтаются» на переговорах.

Задумав нарушить Договор по ПРО из-за своей программы СОИ, американцы на все лады использовали аргумент, что СССР давно нарушает этот Договор. Они оперировали всякого рода разведданными о наших научных исследованиях, о секретных установках на полигоне Сары-Шаган и т. д. Но все это были довольно хлипкие аргументы. Красноярская же РЛС присутствовала на карте, как говорится, «весомо, грубо, зримо». С одной стороны, она как бы извиняла некорректное обращение США с Договором по ПРО, с другой — должна была быть не законсервирована, не перестроена для других целей, а обязательно срыта, стерта с лица земли еще до того, как США вышли бы из Договора по ПРО. Восстановление ее потребовало бы и времени, и новых колоссальных затрат. В конце концов США добились своей цели. Красноярскую РЛС пришлось уничтожить. Наше северо-восточное направление так и осталось неприкрытым в радиолокационном плане с точки зрения ПРО.

Но в тот вечер Нитце получал решительный отпор по красноярскому вопросу. Более того, я напомнил ему, что США имеют РЛС с фазированной решеткой в Гренландии и строят еще одну такую станцию в Англии. И та, и другая обладали способностями быть использованными для целей ПРО и размещались отнюдь не по периметру внешних границ США. Тогда Нитце заметил, что можно было бы «разменять» красноярскую РЛС на их новую РЛС в Англии. К сожалению, в Вашингтоне это поддержки не нашло.

Был у нас с Нитце разговор и по средствам средней дальности. Он уверял, что все вернется к нашей «лесной прогулке». Я напомнил о его последней женевской бумаге, из-за которой мы поссорились в ту достопамятную субботу. В ней говорилось, что идея скрытой компенсации за вооружения Англии и Франции привлекла их внимание. Надо, подчеркивал я, решить англо-французский вопрос, тогда и «лесная прогулка» может вновь заиграть.

«Дед» сделал вид, что забыл о своей бумаге, потом сказал, что смутно что-то припоминает. Но это сейчас не важно. «Может быть, вы и более ловкий мошенник, чем я (a better crook than me), — заметил он, — но компенсацию вам не дадут. Пусть этой компенсацией будут те ракеты СС-20, которые будут заморожены в Азии».

я не очень обиделся на звание «мошенника», так как знал, что в устах Нитце это был искренний комплимент. Меня интересовало, уберут ли они из Европы «Першинг-2», если мы договоримся. Ответ был положительный. Нитце подчеркнул: в свое время они были готовы ограничиться размещением крылатых ракет только в Англии и в Сицилии, но мы поспешили уйти с переговоров.

Запись моей беседы с Нитце Э. А. Шеварднадзе разослал по Политбюро, но последствий она не имела. К тому времени была разработана и одобрена схема подготовки к советско-американской встрече на высшем уровне. Суть ее состояла в том, чтобы в начале сентября выдвинуть в виде ответов М. С. Горбачева на вопросы «Правды» предложение о 50-процентном сокращении всех наших СНВ и всех американских ядерных средств, достигающих СССР, то есть и стратегических, и передового базирования. Дальше следовала всякая ерунда вроде обязательства не увеличивать склады ядерного оружия в третьих странах и не модернизировать его, снять какое-то количество стратегических средств и вооружений передового базирования с боевого дежурства, не увеличивать военные бюджеты и т. п. Зачем делались эти предложения, было неясно. По делу они не были нужны, носили отчасти пропагандистский характер и лишь отвлекали от главного — 50-процентного сокращения.