В последний раз придя на позиции, Шина в низинке никого не застала. Ни солдат, ни лошадей. Выстрелы слышались где-то впереди. Она подошла к подножию холма — и там никого, окопы были пусты, повсюду валялись гильзы. Сняв коромысло, она поднялась на вершину. Солнце садилось. Далеко на востоке, на гребне длинного холма, заслонявшего горизонт, она увидела несметные массы людей. Они торопливо переваливали через гребень. В другом месте бесчисленная толпа, похожая на черный муравейник, расползалась по желтому жнивью. Низко над ней, как огромные градины, висели белые облачка дыма. Слышны были пушечные залпы.

Шина протянула руку, будто указывая кому-то на то, что было у нее перед глазами. Ее лицо под темным платком было бледно, глаза сияли. Строгий профиль и эта пророческая поза напоминали вдохновенный образ сивиллы.

— Господи! — воскликнула она. — Господи, ты услышал нас! Они бегут! Вон они, бегут!

Она засмеялась нервно, неестественно и сухо. И только теперь почувствовала страшную усталость, от которой разламывалось тело. Ноги ее подкосились, и она опустилась на землю.

Перевод Т. Колевой.

БЕЛЫЕ РОЗЫ

К вечеру Спас, один из восьми ополченцев, охранявших мост, присел на скамейку перед домом, и первое, на чем, как всегда, задержался его взгляд, были сад Гергилана и каменная стена, усеянная белыми розами. Недавно прошел дождь, и теперь все выглядело как-то особенно свежо. Розы спускались из сада, потому что он, словно терраса, метров на пять-шесть возвышался над улицей. Наверху, где стена эта кончалась, начиналась площадка сада. Большой и круглый, как шар, грецкий орех широко раскинул там свои ветви, образуя густую тень, а под ним, похожая на древнюю крепость, отвесно спускалась сложенная из камней стена, которую наполовину закрывали цветущие белые розы. Сколько тут было роз! Местами они собирались в сплошной ковер, местами ниспадали тяжелыми гроздьями умытых дождем, чистых, белых цветов. С них еще падали капли воды, а внизу опавшие лепестки покрывали землю будто снегом.

Все это было так красиво, что Спас, хотя ему хватало забот, растрогался, и лицо его посветлело от умиления. Послышались раскаты грома. Спас посмотрел на восток: за красными крышами домов уходила за горизонт лиловая туча. Спас вздрогнул. Туча эта прошла над селом и теперь удалялась; она не пугала его, но далекие и глухие раскаты грома слишком уж походили на пушечные выстрелы, которые слышались, когда бывало тихо или когда ветер дул с той стороны. Там был фронт, и там все еще шли бои.

На улице не было ни души. Но вот показалась учительница Ангелина в красном платье, будто мак, цветущий в поле. Загар делал ее похожей на жницу. Поравнявшись со Спасом, она взглянула на него своими черными продолговатыми глазами, улыбнулась и поздоровалась. Спас придал своему лицу строгое выражение и посмотрел учительнице вслед. Она шла легко, и ее маленькие туфельки оставляли белые следы, потому что дождь только прибил пыль на дороге.

Учительница перешла мост, остановилась возле каменной стены и подняла глаза вверх. Может быть, она и крикнула что-то, но Спас не услышал. Еще долгое время там не было видно ничего и никого, кроме белых роз наверху и молоденькой девушки в красном платье внизу. Но вот около орехового дерева показался Гергилан, засмеялся и загремел своим басом. Он нарезал роз, сделал большой букет и бросил его вниз учительнице. Та поймала цветы, почти спрятала в них лицо, а потом, взглянув еще раз вверх, на Гергилана, пошла дальше по улице. Гергилан смотрел ей вслед и улыбался.

Спас что-то сердито проворчал. Он не любил Гергилана — человеку за восемьдесят, а он все еще заглядывается на молоденьких. Строго осуждал Спас и учительницу. У него и без того редко бывало хорошее настроение, потому что он страдал странной болезнью: ничего у него не болело, но откуда-то изнутри поднималась тоска, от которой было только одно спасение — ходить и ходить. И сейчас он почувствовал, что зловредная болезнь опять подступает к нему. Он вскочил, бросился в дом, схватил винтовку и, сказав старшему по караулу, что уходит, зашагал по улице.

Проходя мимо каменной стены, он даже не посмотрел вверх, но оттуда до него донесся веселый гортанный голос:

— Спас, эй, Спас!

Спас поднял голову: там над ковром из белых роз, будто за снежным сугробом, стоял Гергилан. Рукава и штанины брюк у него были подвернуты. Мокрый, заросший, как поп, он стоял и улыбался, держа в руках мотыгу.

— Куда это ты торопишься? Подожди, и тебе дам букет.

— Вот еще чего, — буркнул Спас. — Букет… Видел я, кому ты даешь букеты…

Гергилан запустил руку в свою белую бороду и рассмеялся:

— Что ж тут такого, Спас. Ведь девушка, молоденькая. Вся жизнь для них, молодых. Это мы с тобой уже ни на что не годимся.

— Так, да не так…

— Так, Спас, так. Ты что, думаешь, напугал кого своей винтовкой? Охраняешь мост от мышей. А настоящим делом молодежь занимается. Ночью опять слышал орудийные залпы: бух да бух!.. Сердце кровью обливается. Гибнут парни, Спас, гибнут горемычные…

Спас махнул рукой и было пошел, гонимый болезнью, но, сделав несколько шагов, обернулся и прокричал:

— Так, да не так, дед Иван, не согласен я с тобой. Молодость, говоришь… Что ж это получается: короткие платья, шелковые чулки, пудра, помада — нельзя так, нельзя. Нет чтобы поберечь деньги, поднакопить. Будь у ее отца с матерью достаток, не позволили б они ей в учительши идти.

— Ты что, все про учительницу говоришь?

Но так как Спас уже зашагал дальше, Гергилан посмотрел ему вслед и сказал сердито:

— Ну и… гнида… Откуда только такие берутся?..

Обозленный, подавленный своими мыслями и болезнью, Спас быстро шел и шел вперед и даже не заметил, когда здание общины и церковь остались позади. Он все еще думал об учительнице. В горном селе, откуда война забросила его сюда, он был школьным попечителем, и поэтому по привычке, да еще из желания навредить (а такая слабость за ним водилась) он следил за каждым шагом учительницы. Он заметил, что она опаздывает на занятия: ученики носятся, как ошалелые, по двору, а унять их некому. Учительница читала книги, играла на гитаре, одевалась по-деревенски и дружила с девчатами. Она писала много писем и много писем получала. Часто заходила в общинный совет и разговаривала с писарями. А однажды к ней приезжали из города гости, и он видел, как она с ними курит. Все это Спас аккуратно описал на целых трех страницах и собирался послать письмо инспектору. Но так как еще одна страница оставалась неисписанной, а ему было жалко бумаги, он решил дополнить письмо еще какими-нибудь сведениями и уж тогда отослать.

С конца села донеслась песня. Спас прислушался. Было похоже, что поют солдаты. Потом показались белые солдатские фуражки и лошади. Шла воинская часть, и в этом не было ничего необычного, потому что шоссе, проходившее через село, вело прямо на фронт. Потому-то ополченцы и охраняли мост. Спас решил разузнать все как следует и направился в ту сторону.

Неподалеку от села, на широкой поляне, он увидел с сотню, а то и больше солдат, которые спешились и прогуливали лошадей.

Несколько солдат забивали в землю колья и натягивали между ними веревки. Еще несколько рыли ямки, чтобы развести костры для полевой кухни. Зазвенели шпоры, словно цикады запели, и Спас обернулся: прямо к нему шел офицер. Он был без сабли, шел вразвалку, как ходят все кавалеристы. В руке он держал стек и постукивал им по голенищу. Он был молод, широкоплеч, красив.

— Эй, солдат, ты откуда? — спросил он Спаса.

Спас посмотрел на безусого паренька, который был раза в два моложе его, и ответил по-солдатски:

— Мы здешние, господин подпоручик. Мост охраняем.

— Ах, так… Хорошо. А не знаешь ли ты местную учительницу? Ее Лина зовут, не так ли?

— Никак нет, господин подпоручик. Ее зовут Ангелина.

Подпоручик засмеялся:

— Пусть будет так. Не можешь ли ты мне показать, где тут школа?