— Зачем ты себя утруждаешь? — говорил дядя Митуш. — Не надо. Пройдет у меня. И кто это сказал, что я простудился на камне? Камни летом теплые. Не от камня вовсе. Так что-то. Пустяки. Пройдет.

Дядя Митуш даже назначил, как и раньше, день отъезда в родное село, когда встанет на ноги.

Дождь все лил. Стало настолько холодно и мокро, что волов загнали в хлев. Едва их успели привязать там и Аго, разгоряченный работой, еще что-то кричал, как вдруг неожиданно в дверях появился дядя Митуш. Осунувшийся, с мертвенно-синеватым лицом, с провалившимися глазами, с блуждающим взглядом, он шатался, точно пьяный, и тихо, чуть слышно, стонал.

Ни слова не сказав Аго, как во сне подошел к первому волу, потрогал дрожащей рукой веревку, словно проверяя, хорошо ли он привязан, потом погладил ему лоб, глаза, шепча:

— Балан, Балан… Ты ли это, Балан? Ну, ешь… ешь…

А когда ласкал Комура:

— Комур, красавец… Ты ли это, красавец?..

Удивленный Аго почесывал себе переносицу. Марин смотрел полными слез глазами и молчал.

Обойдя двух-трех волов, дядя Митуш остановился. Усталый и дрожащий, не в силах двинуться дальше, он простер руку ко всем остальным волам и окинул их взглядом. Его бескровные губы что-то шептали. Потом он внезапно обернулся к Аго и Марину и, глядя на них расширенными, словно видящими нечто важное, глазами, промолвил:

— Уезжаю я, ребята. Уезжаю.

Вошедшая Галунка изумленно и робко смотрела на него.

— Господи боже! Дядя Митуш, что ты делаешь? Зачем встал? Разве можно? Ты же болен!

Она подхватила его под мышки и увела обратно в его каморку. А старик все повторял слабым голосом:

— Уезжаю я… Уезжаю…

Через три дня дядя Митуш скончался. Он умер в тот самый день, который назначил для своего отъезда в родное село. И это вызвало много разговоров. Покойника одели в новую одежду, которую ему сшил Петр Джумалия, обрядили как полагается. Галунка плакала. А так как на хуторе не было кладбища, пришлось тело везти в Сырнено.

Гроб поставили на телегу с боковыми стенками. Впрягли в нее Балана и Чивгу, двух белых, самых крупных и красивых волов. На огромные рога повязали белые платки. И волы с их морщинистой кожей на шее, спокойно глядя мудрыми черными глазами, выступали медленно, с достоинством. По одну сторону у них шел Аго, по другую — Марин. Волов не нужно было вести: они как будто сами знали, что делают и куда идут.

В другой телеге, запряженной большими серыми лошадьми, ехали Васил и Галунка, Василена и Велико. В просвет между тучами выглянуло солнце и осветило ширь полей. Медленно двигались две телеги. Галунка плакала.

Перевод Н. Шестакова.

ПЕРВОТЁЛКА

Чтобы не идти с голыми руками, Марин присмотрел в поленнице короткое полено, гладкое и потоньше других, вытащил его и сунул себе под мышку. Потом вместе с Ерофимом двинулся в путь. Каждый из них держал в руке ломоть хлеба, который им дала Галунка, и дорогой они тотчас же начали его есть, отламывая по кусочку.

Оба были не в духе. Васил послал их искать телку. Она должна была скоро отелиться, и вот вчера вечером, когда пригнали стадо, ее в нем не оказалось. Пастух, человек не совсем нормальный, придурковатый, что-то бормотал, но так и нельзя было понять, где телка и что с ней случилось. Марин и Ерофим злились не только потому, что их заставили исполнять чужую работу (телку потерял пастух, он и должен ее искать), им было обидно еще и по другой причине. Васил пришел на скотный двор чуть свет, набросился на них, обругал, наговорил много оскорбительных слов.

— Чего ждете? Чего валандаетесь? — кричал он. — Идите искать телку. Да не возвращайтесь, пока не отыщете. Ну, пошли!

Принимать ругань за чужую вину нелегко. Но у Ерофима обида скоро прошла. Набив полон рот хлеба, он вдруг рассмеялся.

— Э, ничего, Марин. Подумаешь, важное дело. Ну, прогуляемся, разомнемся. Пустяки. И разве тебе не понятно, что не Васил тут причиной, а Галунка. А для Галунки отчего и не сходить? Сходим.

Так как они шли довольно торопливо, Ерофим немного помолчал, чтобы перевести дух, но через несколько шагов снова заговорил:

— Ведь ты слышал, что сказала Галунка, когда принесла нам хлеб? Я, говорит, всю ночь глаз не сомкнула. Если, говорит, телка отелилась и ее увидел волк, пропал теленочек, волк его задрал. Вот ее слова. Я, говорит, всю ночь не могла от этой мысли отделаться.

Марин все помалкивал, хотя теперь уже не выглядел таким сердитым. Уже совсем рассвело, но солнца еще не было. Когда Ерофим и Марин обернулись, они увидели, что небо на востоке алого цвета и горит, как жар. От холода их пробрала дрожь. Трава, густо покрытая росой, казалась усеянной жемчугом, и, идя по поляне, они оставляли следы, как на снегу. Некоторое время спустя земля впереди озарилась розовым светом — взошло солнце. Над головами, где-то высоко в воздухе, пели жаворонки.

Ерофим страсть как любил поглазеть на все, что происходит вокруг. Улыбаясь, с заблестевшими глазами, он наблюдал за сусликами, которые быстро-быстро подбегали каждый к своей норе, садились возле них на задние лапки, словно собаки, когда они служат, и потом мгновенно исчезали в норах. В одном месте из бурьяна выскочил заяц, и Ерофим до изнеможения улюлюкал ему вдогонку. А в каком-то овраге, куда они спустились, у Ерофима даже изменилась походка. Он стал продвигаться вперед крадучись, озираясь по сторонам. Ясно было, что этот овраг ему давно знаком и он уверен, что тут их ждет что-то интересное.

Вдруг он остановился, подал знак Марину идти осторожнее, поманил его к себе и, указывая куда-то пальцем, шепнул:

— Тише, тише… Видишь? Видишь лисицу? Вон она лежит. И лисята с ней, смотри, и лисята.

Впереди, на другом склоне оврага, возле норы, черное отверстие которой было видно отсюда, лежала освещенная солнцем рыжеватая лисица с поднятыми ушами и острой мордой. Возле нее играли и боролись друг с другом, свиваясь в клубок, словно котята, три лисенка. Внезапно они вскочили и поспешно один за другим скрылись в норе. Как будто лисица предупредила их шепотом: «Прячьтесь, детки, тут близко люди».

Секунду или две лисица оставалась неподвижной, глядя на людей. Потом и она вскочила и мелкими шагами побежала вверх по склону, волоча за собой хвост, который был почти такой же длины, как она сама. И вдруг как-то повернулась, взмахнула хвостом и пропала. Поднявшись на противоположную сторону, Марин и Ерофим рассмотрели нору, в которую скрылись лисята, а дальше, там, где исчезла лисица, увидели еще два-три входных отверстия. Ерофим, присев на корточки, заглядывал в каждое из них.

— Вот цапнет тебя лисица за нос, — сказал Марин. — Вставай, вставай! Мы ведь не лис пошли ловить, а дело делать.

Но сколько они ни искали, телка не находилась. Они осматривали каждый овраг, каждую низинку, каждый глухой уголок — все напрасно. Уж и в самом деле не съел ли ее волк, как думала Галунка? А тут еще Марин вдобавок рассердился на Ерофима: вместо того чтобы искать телку, тот поминутно зазевывался на что-нибудь. Когда они пересекали поле, где уже зеленели довольно высокие и густые всходы, Ерофим опять схватил Марина за плечо.

— Смотри, смотри, — зашептал он, указывая рукой в сторону.

На межу, возле темно-зеленых всходов, опустились две дрофы. Самец был надутый, как индюк.

— Видишь? — спросил Ерофим. — Это петух… самец… Они всегда так важничают по утрам. Должно быть, тут где-нибудь близко гнездо. Пойдем поищем, а?

И он пошел бы, если бы Марин не выругал его. После этого Марин не давал ему воли, посылая то туда, то сюда посмотреть, нет ли там телки. Ерофим был легок на ногу, не считал за труд пройти лишнее и бегал, как мальчик. Отойдя, чтобы заглянуть в один из оврагов, он остановился на его обрыве, замахал рукой и крикнул:

— Марин, вот она! Марин! Здесь! Здесь!

Марин понял, что Ерофим нашел телку, и поспешил к нему. Подойдя, он увидел: на ровном, как корыто, дне оврага, поросшем опрятной весенней травкой, освещенная солнцем стоит телка. Возле нее, подогнув под себя ноги, лежит теленок. Обрадованные, Ерофим и Марин поспешно спустились вниз.