Уже к полудню стало известно, что в Аптаакском лесу поймали трех конокрадов, угнавших табун лошадей. Погоня настигла их, когда они легли отдыхать. Не успев вскочить на лошадей, воры бросились бежать. Один настолько выбился из сил, что упал замертво — сердце не выдержало. Двух других поймали возле самой границы. Одним из них был Илия.

К вечеру из города прибыли жандармы, начальник околии и врач. Дед Герги весь день выжидал, но наутро все же отправился в общинное управление — посмотреть, что там делается. Войдя во двор, он увидел, что возле ограды, на сколоченном наскоро топчане, лежит донага раздетый мертвец. Врач вскрывал труп умершего конокрада. Дед Герги остановился в сторонке, не смея подойти ближе.

Врач — в белой рубашке с закатанными рукавами и окровавленных резиновых перчатках — держал что-то в руках и объяснял людям, высунувшимся из окон управления:

— Видите, какое расширенное сердце? С таким больным сердцем далеко не убежишь. Другие, здоровые, могли дать тягу.

Деду Герги стало жутко, и, вместо того чтобы пойти и поговорить со старостой, как он прежде собирался, дед повернул домой.

Ночью пошел дождь, на этот раз сильный, а к утру подул холодный осенний ветер. Два жандарма верхом на лошадях привели Илию и другого конокрада. Они прогнали их через село и остановились возле корчмы, напротив дома Тодора. Лицо у Илии было серое, небритое, одежда измята. В такой холод на нем была только суконная безрукавка. Он улыбался невеселой, вымученной улыбкой.

Собрался народ, пришел и дед Герги. Он приблизился к Илии, посмотрел на него сухими горящими глазами и плюнул ему в лицо. Потом закричал:

— И не стыдно тебе воровать, меня, старика, срамить? Лучше бы тебе не родиться, лучше б я тебя живого в землю закопал! Что ты — хворый или у тебя рук нет, чтоб честным трудом хлеб добывать? Лошадей красть! С цыганами! Не сын ты мне, прокляну я тебя! Не нужен мне такой сын!..

Не в силах больше говорить, он опять плюнул и, бледный, дрожащий, пошел прочь.

— Парни голодные, принес бы немного хлеба! — крикнул кто-то вдогонку.

— Нет у меня хлеба, — ответил дед Герги, не оборачиваясь. — Пусть камни едят.

Тогда на пороге белого домика появилась Аничка. Она подошла, сказала что-то жандармам и вытащила из-под передника свежий каравай хлеба; разломив его, половину протянула Илии, половину — цыгану. Дала она им и по куску брынзы. Потом развернула висевший у нее на руке старый вытертый плащ.

— На, Илия, надень, а то простынешь, — сказала она.

Жандармы сели на лошадей, перед ними, увязая в дорожной грязи, двинулись арестованные.

— Прощай, Илия! — крикнула Аничка. — Да хранит тебя бог.

Она долго стояла, подперев голову рукой, и задумчиво смотрела ему вслед. Затем, ни на кого не глядя, хотя еще не все разошлись, скрылась в доме.

ЕСЛИ БЫ ОНИ УМЕЛИ ГОВОРИТЬ

БОРЬБА НЕ НА ЖИЗНЬ, А НА СМЕРТЬ

После Богоявления ударили морозы. Ночью под бледными лучами луны снег блестел, как стеклянный. А то вдруг небо заволакивало темными тучами, и начинал идти сухой мелкий снег, который будто и не падал вовсе на землю, а только носился в воздухе. Мертвой и глухой, словно пустыня, казалась белая равнина. И вот сквозь завывания ветра и вьюги начал явственно доноситься протяжный волчий вой, одинокий, жалобный, жуткий. Этот вой усиливался, взмывал вверх, мощный и устрашающий, и вдруг обрывался. И тогда, после короткого молчания, едва придя в себя, начинали лаять собаки, хотя они скорее выли, чем лаяли, как всегда при приближении хищника.

По следам, которые оставались на снегу, по вою и паническому страху собак можно было догадаться, что волк этот не из обычных, а какой-то особенно крупный.

— Видать, сам царь волков пришел, — повторял пастух Петр. — Я видел его следы — как моя ладонь, как след теленка. Должно быть, бирюк.

— А что это такое, бирюк? — спрашивал Васил, который ничего не знал о волках да и не очень-то их боялся…

— Бирюк? Бирюк… это когда волчица родит, скажем, трех-четырех волчат, они погибнут, а один останется. Тогда это волчонок высасывает все молоко один и становится очень сильным. Такой волк, когда и вырастет, все один ходит, и, как говорится, ноги его кормят. Опасный зверь! Страшный зверь! — стиснул зубы Петр и посмотрел на заснеженное поле. — Но сказать тебе по правде, Васил, не боюсь я этого волка. Анадолец ему покажет, где раки зимуют, — добавил Петр удовлетворенно и засмеялся.

Анадолец, или Паша́, как его еще называли, был самой лучшей собакой Петра. Он был крупный, черный, с длинным лохматым хвостом и вислыми ушами — такие уши и такая шерсть бывают у собак каракачан. Анадолец не был похож на других собак. Прежде всего, ступал он как-то особенно. Обычно собаки, когда они в хорошем расположении духа, бегут трусцой, задрав хвост колечком. Анадолец шел медленно, как медведь, смотрел вниз, и голова его в движении покачивалась то влево, то вправо. Взгляд у него был самоуверенный, гордый. Другие собаки часто увивались около Петра или играли друг с другом, и тогда глаза их весело блестели, а в уголках раскрытой пасти появлялись морщинки, отчего казалось, что собаки смеются. Анадолец держался в стороне от остальных собак, нежностями не занимался, был серьезен и недоступен.

Еще в тот день, когда порывы ветра доносили до обоняния собак запах волка, они вскакивали, словно ужаленные, и начинали лаять. Анадолец тревоги не проявлял и, продолжая лежать, лишь приподнимал голову, нюхал воздух и глухо рычал — будто доносились далекие раскаты грома. После этого он клал голову на передние лапы, но глаза его горели и зорко следили за всем вокруг.

Волк выл несколько ночей подряд, ходил, видно, вокруг хутора, но напасть еще не решался. Несмотря на это, Петр приготовился встретить его. Лицо у Петра было красное, загорелое; одет он был с головы до ног в кожи и потому выглядел косматым, как эскимос: гамаши из козьей шкуры до колен, меховая безрукавка, а сверху тулуп. Он почистил свой большой черногорский револьвер, подправил плетень там, где он покривился. По вечерам Петр загонял овец в хлев, а сам, чтобы не осрамиться на старости лет, ложился у порога. Анадолец и другие собаки оставались за плетнем.

Снег падал и падал, мелкий, тихий. Волк больше не давал о себе знать, и Петр немного успокоился. Однажды вечером он вышел, чтобы обойти хозяйственный двор. Снег скрипел под замерзшими постолами. В одном месте он увидел, что кобылы из табуна сгрудились в кучу и фыркают, а перед ними в снегу валяется собака и ластится. Петр не обратил на нее внимания, вернулся в сарай и лег. На дворе у плетней лежало много овец, но Петр не стал загонять их в сарай — волка-то ведь поблизости не было.

Не успел он еще досмотреть первый сон, как его разбудили кинувшиеся в сарай овцы. Он открыл глаза и так и оцепенел: огромный волк с разинутой красной пастью (он ему показался ростом с осла) гонялся за овцами, и та из них, которую он догонял, падала на землю мертвой. Затрещал плетень, что-то, как мяч, метнулось в загон, и вот волк, встав на задние лапы, оказался перед другой страшной пастью и другими страшными зубами. Это подоспел Анадолец. Послышалось рычание, словно скрежет цепей, волк и собака боролись, стоя на задних лапах, грудь в грудь.

Челюсти щелкнули, как клещи, волк перепрыгнул через плетень, за ним погнались собаки. Тут только Петр пришел в себя, стал кричать и стрелять. Волк зарезал семь овец, покусал еще несколько. Но бед он наделал еще больше. Когда наутро смотрели лошадиный табун, обнаружили, что у молодой кобылы разорваны ноздри, а сзади на боку зияет глубокая рана. Только тут догадались работники, что за собаку видел накануне вечером Петр: это была вовсе не собака, а волк. Волки прибегают к такой хитрости: ляжет волк, начнет валяться в снегу, ластиться. И какая-нибудь молодая кобылка, подталкиваемая неотразимым любопытством, подойдет, чтоб посмотреть, что там такое, понюхать. Тогда волк вскакивает и вцепляется ей в ноздри. Именно это сделал волк и в тот вечер. Враг был не только большой и сильный, но еще и хитрый.