— Она вас укусила?

— Нет, нет! Чуть-чуть.

Он попытался перехватить летучую мышь так, чтоб она своими острыми зубами не смогла достать его руку. На пальце показалась струйка крови.

— Кровь! — вскрикнула Вера. — Да она сильно вас укусила.

— Укусила! — забеспокоилась и госпожа Лозева. — Покажите, господин Боянов.

— Ничего страшного. Пустяки. Не беспокойтесь, пожалуйста.

Боянов деланно улыбался и прятал руку. Женщины настояли на том, чтобы посмотреть рану.

— Я вам сейчас перевяжу, — сказала Вера и поставила лампу.

— Да, Верочка, — поддержала ее госпожа Лозева. — Посмотри в чемодане, там что-нибудь найдется. Иначе нельзя, господин Боянов, это рана.

Летучую мышь посадили в пустую коробку, и Боянову пришлось протянуть руку, чтобы Вера ее перевязала. В сущности, ничего более приятного для него не могло и быть. Пока девушка с ловкостью, которую приобрела, по-видимому, в госпиталях, накладывала на рану вату, а потом обматывала палец неизвестно откуда взявшимся бинтом, Боянов весь дрожал от блаженства, внимательно следя за каждым движением ее тонких, розоватых на кончиках пальцев.

Вошел и господин Лозев. Он задержался с Ак-Яхя. Историю с летучей мышью, рассказанную почти одновременно всеми троими, он выслушал с благосклонной и кроткой улыбкой.

— Летучая мышь — неплохое животное, — сказал он. — Она приносит счастье.

И господин Лозев рассказал о довольно жестоком суеверии: если убить летучую мышь, но не ножом, а золотой монетой, и голову ее зашить в подушку, то эта голова наверняка принесет счастье.

— Слышите, господин Боянов? — воскликнула Вера. — Сделайте и вы так. Будете счастливы.

— Но в таком случае… возьмите ее вы, сударыня…

— Нет, нет, я не хочу. Вы, вы сделайте это…

И ее улыбка, ее голос словно подчеркивали, что именно Боянов больше всех нуждается в счастье. Опять они пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись. Боянов взял коробку с летучей мышью и вернулся к себе в комнату, но уснуть смог только на рассвете.

Утром он провожал гостей. Когда все сели в бричку и белые кони, изогнув шеи дугой, взяли с места, Вера выглянула из окна и окликнула его. Сквозь стук колес и звон колокольчиков до него донеслись ее слова:

— Берегите летучую мышь! Она принесет вам счастье…

Боянов не смог ответить, потому что бричка была уже далеко да и в окне никого не было. Но он остался на месте, глядя вслед бричке, которая отъезжала все дальше и дальше и наконец скрылась за фруктовыми деревьями и домиками у самой границы. Все это время Боянов улыбался, и только когда экипажа не стало видно, он опустил глаза и задумался. Минуту тому назад он был счастлив и весел, а теперь почувствовал себя раздавленным, поверженным. Страшная тоска навалилась на него, она омрачала душу и расслабляла тело. Одно было ясно: он снова так же одинок и несчастлив, как и прежде.

Но это продолжалось недолго. В памяти живо и четко воскресло все, что произошло минувшей ночью. И это был не сон, а сущая правда, и случилось это не с кем-то другим, а с ним, Бояном Бояновым, тем самым отверженным людьми человеком, которого считали неспособным привлечь внимание даже самой последней женщины. А вот она, Вера, самая прекрасная, самая прелестная из всех женщин, обратила на него внимание. Повеселевший, с гордо поднятой головой, Боянов направился к почте. На террасе он встретил Ангела и, к большому удивлению вечно недовольного почтальона, самым сердечным образом заговорил с ним. Боянову не сиделось на месте, и он вышел во двор. Увидев его, Мечо и Кина пустились наутек, так как он часто бросал в них камнями за их проказы на кухне. Но сейчас Боянов по-дружески поманил их и, чтобы окончательно завоевать их доверие, вернулся в дом и вынес им хлеба. Собаки виляли хвостами и после каждого брошенного куска смотрели ему прямо в глаза, словно хотели сказать: «Да, точно так же и она нам давала хлеб!» Эти слова как будто слышались отовсюду: их произносил сад, где она рвала цветы, акации, под которыми она сидела, лестница и терраса, по которым она проходила. «Она была здесь», — говорило все вокруг и улыбалось так же, как улыбался Боянов. Он стал прогуливаться, как обычно, взад и вперед в тени акаций, но через каждые два-три шага останавливался и подносил к губам перевязанный палец. Не потому, что было больно, нет! Он целовал лишь то место, к которому прикасались ее тонкие, розовые на концах пальчики. Ему хотелось остановиться и закричать что было мочи: «Я, Боян Боянов, самый счастливый человек на свете!»

С этой минуты он держал руку, выставив ее вперед, оттопырив перевязанный палец. Пусть все видят, пусть спросят, что с ним произошло, и он расскажет. Это далеко не такая обыкновенная и простая история, как могут подумать. И действительно, когда под вечер Топузов пришел в село и увидел перевязанный палец Боянова, первые его слова были:

— Боянчо, ты что, порезал палец?

— Нет, ничего подобного! — Он взял под руку своего приятеля, отвел его в тень акаций и долго, со всеми подробностями рассказывал ему историю с летучей мышью. А поскольку Топузов был терпеливым слушателем и его доброе сердце с сочувствием отзывалось на любую чужую боль, Боянов не только повторил свой рассказ, но передал его и в третий раз, находя при этом и добавляя все новые и новые подробности.

Все такой же возбужденный и веселый, вернулся он вечером к себе в комнату. Летучая мышь, пересаженная в пустую стеклянную банку от гальванического элемента Лекланше, измученная бесплодными попытками освободиться, опустила крылья и, примирившись со своей участью, затихла: обнаженные зубки, которые белели на острой мордочке, даже напоминали улыбку. Боянов тоже улыбнулся, как улыбался весь день, охваченный чувством бесконечной симпатии и благодарности к этой уродливой зверюшке. «Дружище! — шептал он ей. — Ты причина всему. Это ты принесла мне счастье. Но это не все: то ли еще будет! Ему пришла в голову мысль отблагодарить летучую мышь и отпустить ее на свободу, но он тут же вспомнил слова Веры: «Берегите летучую мышь! Она принесет вам счастье». Нет, он ее не отпустит. Попытается как-нибудь кормить ее, чтоб она жила у него — мало ли зверей приручают? Спать Боянов не мог. За окном была такая же ясная и лунная ночь, как и накануне. Он вышел и отправился обратно в степь.

Потянулись обычные дни, жаркие, однообразные и скучные. Со скамейки на террасе Боянов видел, как на жнивье остается все меньше и меньше снопов, как очищенная стерня сливается с пожелтевшими полянами и как вся равнина, высохшая, пыльная, все больше начинает походить на пустыню. Крестьяне работали на токах, на почту почти никто не приходил. Единственным развлечением в этом мертвом царстве были, как и раньше, проезжие. На Кара-Яхя и его торговцев Боянов не обращал никакого внимания. Его не интересовали даже красивые турчанки Ак-Яхя. Но сама бричка и белые кони стали ему как-то особенно дороги, и он не мог не волноваться, когда видел их. Ему казалось, что они созданы и существуют только для Веры — они так прекрасны — и что только для нее звенят их колокольчики. Ак-Яхя стал лучшим другом Боянова. С этим милым, добрым человеком Боянов любил разговаривать каждый раз, когда он приезжал. Говорили о разных разностях, но прежде всего вспоминали пассажиров, которые были так дороги Боянову. Ак-Яхя, любезный со всеми, делал вид, что все хорошо помнит, хотя многое он уже давно успел забыть.

Но Боянов ни о чем другом говорить не мог. Рана на пальце уже давно зажила, но он все не снимал повязки и продолжал рассказывать историю летучей мыши. Часто, когда его друзья были заняты совсем другими разговорами, он неожиданно показывал палец и говорил:

— Странное животное летучая мышь. Должно быть, у нее на зубах есть какой-то яд. Сколько времени прошло с тех пор, а вот, глядите, все не заживает!

И он начинал уже известный всем рассказ. Многие подшучивали над ним, нарочно подводя его к рассказу о летучей мыши, только чтобы посмеяться. И он, не догадываясь, что над ним насмехаются, снова рассказывал всю историю. Но в конце концов всем это начало надоедать, и однажды ветеринарный фельдшер, рассерженный тем, что проигрывал в кости, выпалил: