— Сколько раз говорил тебе, — кротко пеняет он ему, — не путайся с этими бездельниками.

В ресторане сидит Митю Караколев, знаменитый охотник, поставляющий деду Руси дичь. Это коренастый, плотный, добродушный человек, косматый, как Исав. Природа наделила его сильным голосом; он говорил всегда громко, словно кого-то ругал, а когда звал свою собаку в лесу, так, по утверждению многих, было слышно на десять километров.

Митю рассеянно слушает рассказ Люцкана о мучениях, которым тот подвергся; до его сознания явно ничего не доходит. Он только что с промысла, душа его полна привольем полей, перед глазами разливается зеленое море хлебов. К тому же он принес нынче трех зайцев, висящих в сторонке, и как раз перед приходом Люцкана рассказывал, как их добыл.

— Брось ты об этих мерзавцах, — перебивает он Люцкана. — Послушай, что было дальше-то. Вдруг… заяц этот самый — опять выскочил, а Шакал за ним. Нашел его, значит, и погнал. «Врешь, думаю, — ты матерый, а Шакала моего не обведешь».

Митю рассказывает о своих охотничьих подвигах с огромным увлечением. Не только подробно описывает всевозможные перипетии, но некоторые сцены даже воспроизводит подробно: как он стоял, как приготовился и прицелился; при этом он с удивительным искусством воспроизводит лай своей собаки, со всеми его нюансами, в разные моменты гона. В самозабвении он незаметно начинает так орать, что полицейский на соседнем посту заглядывает в окошко: не случилось ли, мол, чего. Но и Люцкан уже забыл о своем горе. Улыбающиеся, восхищенные, слушают они с дедом Руси занятные рассказы охотника.

Объявили мобилизацию. Для Люцкана, далекого от политики, это явилось полной неожиданностью. В первый день не произошло ничего особенного. Протяжно и тревожно, как в набат, били колокола во всех церквах; в кофейнях, на улицах и площадях толпился народ, возбужденно жестикулируя и передавая друг другу новости. Время от времени появлялся глашатай Пенчо, и сухие удары его барабана собирали вокруг него толпу, тут же рассеивающуюся. Мастерские запирались, чиновники оставляли канцелярии. Каждый спешил сделать кое-какие приготовления для себя и для семьи; до позднего вечера всюду царило оживление. Впрочем, все пока шло чинно, спокойно, деловито.

Но на другой день началось что-то необычайное. Появились запасные из деревень. Улицы запрудили телеги, битком набитые здоровыми молодыми парнями, приехавшими как на свадьбу: у всех — букетики цветов, развеваются знамена, играют волынки. Воздух дрожит от выкриков, льются песни, и этот страшный шум еще больше горячит взмыленных коней, украшенных белыми платками. Долго длится отчаянная скачка по улицам и перед корчмами, где вино льется рекой, а недопитое, по старому юнацкому обычаю, выливается на конскую гриву.

Наконец телеги расставлены по постоялым дворам, запасные собрались на площадях и двинулись на вокзал. Шествие беспорядочное, нестройное, но внушительное, величественное. Загремели большие барабаны, заиграли волынки, закачались из стороны в сторону разноцветные знамена, и за ними с песнями, с непрестанными возгласами потянулись бесконечные группы запасных. Замелькали самые разнообразные лица, самые пестрые одежды. Шли главанцы в красных безрукавках, с белыми рукавами, невысокие, но плотные, кряжистые, будто тяжелые бревна, вырубленные в лесу; шли бабадакские переселенцы, высокие, мрачные, суровые, в больших, как мерки для зерна, четырехугольных шапках и черных, как тучи, шароварах; шли котелские и жеравненские чабаны, с глазами, еще полными ширью полей, туго подпоясанные, в серых брюках, со специальным отделением на поясе для кавалов, без которых они и тут не могли обходиться. Какая неведомая сила овладела этими мирными рабочими людьми? На всех лицах было выражение какой-то упорной решимости, у всех горели глаза, а глотки не переставая ревели и выкликали.

Толпа увеличилась еще больше, когда к ней присоединились горожане. Среди них был и Люцкан. Он тоже собрался в дорогу — в постолах и белых портянках, но в то же время в своем неизменном парадном сюртуке, что придавало ему очень смешной вид.

— Ишь ты, и Люцкан тут! — кричали ему на каждом шагу. — Эй, Люцкан, ты тоже едешь?

— Понятно, еду, — гордо отвечал он. — Что же я — не мужчина, что ли?

Даже молодые негодяи, любившие забавляться его котелком, на этот раз не посмели над ним смеяться, тем более что рядом с Люцканом шагал, ощетинившись, Митю Караколев. Он давно уже точил зубы на всех его недругов.

— Ты только покажи их мне, — сказал он Люцкану. — Увидишь, как я им хвосты обломаю!

Но нежную душу Люцкана занимало другое. С торговлей своей он простился навеки, передав деду Руси и лоток, и всех своих кредиторов. Прощанье и проводы разукрасили мужчин таким множеством разных цветов, какого даже Люцкан никогда не видел. И он, верный своим привычкам и природной склонности, замечал только их. Те, кто их рвал, относились к этому просто как к обычаю. Но для Люцкана здесь было нечто большее. Он толковал их символическое значение, обнаруживал скрытый смысл каждого букетика, каждого цветка. Он знал здесь всех, знал отношения между ними. Одинокий или женатый, счастливый влюбленный или отвергнутый, единственный сын у матери, жених или молодожен — цветок на груди у каждого из них рассказывал Люцкану всю судьбу этого человека. Яркие и пестрые краски говорили, рыдали, просили, благословляли, сливались в сложную волнующую симфонию, понятную ему одному. И все значение нынешнего дня, нынешнего события для него этим исчерпывалось. Оно радовало и волновало; оно пьянило его, как вино.

Все уже были на вокзале. Поезд стоял у перрона; большой паровоз, украшенный зеленью, пыхтя, извергал белый пар. Деревенские запасные, у которых было мало провожающих, уже заполнили весь поезд — не только самые вагоны, но и тамбуры и даже крыши. Море народа заливало перрон и привокзальную площадь. Отовсюду доносились обрывки фраз, крики, плач, бесконечные напутствия.

Люцкан и Митю Караколев прогуливались в последний раз по перрону.

— Люцкан! — послышался вдруг нежный женский оклик.

Оба обернулись. Это была Цветана.

— И ты в солдаты? — спросила она.

Люцкан с удивлением увидел, что Цветана и ее родные провожают инженера, на котором офицерский мундир.

— Едем прямо в яркое пламя, дружище! — сказал инженер.

Люцкан не ответил на эту шутку, а стал расшифровывать символическое значение цветов, которые были у инженера в руках.

«Ишь ты! А я и не знал. У них помолвка была!» — с еще большим удивлением подумал он.

— Люцкан! — весело обратилась к нему Цветана. — Ты столько раз подносил мне цветы, а сегодня я тебе поднесу. Возьми!

И она подала ему веточку желтофиоли.

«Разлука!» — подумал Люцкан.

— Возьми! — с улыбкой повторила Цветана, и черная родинка ее затанцевала лукаво. — Ты понимаешь, что это значит. Счастливого пути и удачи!

Раздался звонок, все бросились к поезду, и Митю Караколев потащил Люцкана туда же. Благодаря сильным локтям охотника им удалось занять места у окошка, так что можно было глядеть. Поезд еще не трогался, и между перроном и вагонами шла беседа. В одном окне виднелись желтые усы мясника Крыстана, а под окном заплаканная, поникшая жена его прижимала платок к глазам. Появился неожиданно на перроне и дед Слави, гордый, величественный, увешанный бесчисленным количеством «медалей».

— Ах, земля горит под ногами, — промолвил он, показывая рукой на тысячную толпу. — Видите? Их сто двадцать тысяч. Всех на свои поля пошлю! Время-то какое! Жатва, жатва идет!

Никто не обратил на него внимания. Но Рачо Самсар, устроившийся на крыше одного из вагонов, услыхав это, задумался. Может быть, только он один понял трагический и пророческий смысл этих слов в устах безумного.

Последний звонок. В вихре бурного, громогласного «ура» поезд тяжело вздрагивает и трогается.

По шоссе из Лозенграда в Бунар-хисар движется колонна войск. Конец октября, холодно, идет дождь. Даже не идет, а моросит мелкими брызгами, которые ветер разносит в воздухе, словно мокрую, липкую паутину. Куда ни глянешь — густой туман, и от всего поля виден только небольшой круг. Посреди этого круга движется черный муравейник людей и телег — еле ползет, извивается, местами сбиваясь в кучу, местами растягиваясь и разрываясь. Ни шума, ни криков. Даже тяжелые телеги обоза не дребезжат, лошадь не заржет. Изредка с востока доносятся одиночные пушечные выстрелы, но и они звучат как-то тупо и глухо, словно что-то трещит и рушится в самой небесной тверди. Колонна продолжает свой путь, медленно, безмолвно, теряясь обоими краями своими в темном хаосе тумана. Можно подумать, что у нее нет ни конца, ни начала. Словно под мрачным безрадостным небом вьется печальная вереница призраков, двигающихся в каком-то фантастическом мире.