Этих общих любимцев, живых памятников прошлого, было немало. Наоборот, это большая пестрая галерея. На первое место можно поставить дедушку Слави. Он был не совсем в своем уме, но не буйствовал и никому не причинял неприятностей. Сумасшествие его, тихое и безвредное, проявлялось в какой-то надменности, мании величия. Он носил всегда одну и ту же старинную одежду — светло-коричневые шаровары и абу, но имел аккуратный, чистый вид, выступал важно, гордо, и грудь его постоянно украшали разноцветные жестянки, железки и побрякушки, изображавшие, по его представлению, ордена и медали. Улыбка никогда не появлялась на строгом и хмуром лице его, на лбу не расходились густые морщины размышления и заботы. В жаркий летний день дедушка Слави входил в кофейню Ачика. Ни на кого не глядя, ни с кем не здороваясь, он садился в сторонке и молча, коротким и величественным жестом приказывал подать кофе. Потом снимал шляпу, опускал голову на грудь, устремлял глубокомысленный взгляд в пол и так громко вздыхал, что все невольно обращали на него внимание.

— В чем дело, дедушка Слави? — спрашивали его.

— В чем дело, в чем дело… У меня земля под ногами горит, милые! Время-то какое, а?.. Жатва. В моем имении сто двадцать тысяч жнецов в поле вышло. Сто двадцать тысяч! Им хлеба, воды, денег подай. У меня земля под ногами горит, говорю вам!

Он очень занят, ему нельзя терять время; он громко, большими глотками хлебает кофе, встает и уходит, внушительно звеня своими бесчисленными медалями.

— Кис-кис! Мяу! — кричит ему вслед какой-нибудь мальчишка.

Только этого отвратительного звука не мог терпеть обычно кроткий дедушка Слави. Тут он сразу забывал и свои заботы об имении, и свое гордое, царственное достоинство, вскипал от гнева и безжалостно набрасывался на босоногого дьявола. Но тот был уже не один: их сбегалась целая толпа — все до единого злые, назойливые и нахально-смелые, так как против всякой серьезной опасности у них было прекрасное средство: ноги, с помощью которых они исчезали, как дым. Конечно, только для того, чтобы тотчас появиться на другом углу. Бой разгорался, позиции менялись, передвигаясь к окраинам. «Кис-кис! Мяу!» — неслось с одной стороны, вызывая в ответ гневные угрозы с другой; а кидаемые обеими сторонами камни описывали встречающиеся и друг друга пересекающие в воздухе огромные дуги. Это длилось часами. Сто двадцать тысяч жнецов оставались без обеда и ужина, но они могли ждать, так как в них было не больше реальности, чем в украшавших грудь дедушки Слави орденах.

Другим столь же известным человеком в городе был Рачо Самсар. Но если дедушка Слави был сумасшедший, то Рачо — вполне нормальный. И даже больше: этот молодой человек отличался большими способностями и высокой интеллигентностью. Но кто знает, книги или страшная бедность были тут причиной либо уж такая его судьба, только он был непригоден решительно ни к какому делу. Он казался обломком беспечной, веселой богемы большого города, случайно занесенным сюда. Одетый в отрепья, черный, взъерошенный, как цыган, с открытым, смелым лицом и маленькими лучистыми живыми глазками, крепкий, широкоплечий, он много знал, много читал, вдохновенно говорил, и цветистая, образная речь его, словно искрами огниво, так и сыпала сарказмами, парадоксами, остротами. Этот человек был наделен исключительно чуткой совестью и притом — огромной смелостью, позволявшей ему называть все вещи своими именами. Все прекрасно знали о тяжких грехах, обременявших совесть знатных и богатых горожан, — знали, но предпочитали молчать и почтительно снимали перед этими горожанами шапку. Рачо Самсар поступал иначе. Он при всяком удобном случае говорил им такие вещи, что, хотя все это сходило за шутку, глаза невольно опускались и на упитанные, довольные физиономии ложилась предательская тень смущения и стыда.

Его за это не преследовали, не ненавидели. Наоборот, относились к нему с нескрываемой симпатией и уважением, даже преклонялись перед ним. И, уверенные, что он может зарабатывать, только не имеет средств для начала, открывали ему в складчину книжную лавчонку или еще какое-нибудь торговое заведение либо устраивали его куда-нибудь на казенную службу. Потершись среди людей, Рачо более или менее очеловечивался. Но ненадолго. Еще не износив новой одежды, он бросал работу и возвращался к прежнему образу жизни, беззаботный и вольный, как птица, наполняя кофейни своим гремящим красноречием и кидая в лицо вчерашним своим благодетелям бичующие слова. Это не всегда проходило безнаказанно. Но Рачо был смел, принимал даже самый неравный бой и умел выйти из него с честью, только приумножив царапины и шрамы на лице да доведя свою одежду до такого состояния, что она смахивала на какое-нибудь изорванное старое знамя.

На некоторое время благодетели отступали, мирясь с его сумасбродными выходками, как с капризами злого и неисправимого ребенка. И Рачо продолжал терроризировать всех вокруг. Устраивался, например, спектакль. Шло уже второе или третье действие, наступал самый патетический момент, когда городские учителя и учительницы лезут вон из кожи, чувствуя себя Кокленами и Сарами Бернар; вдруг дверь в зал с треском распахивается, кто-то входит и начинает громко делать замечания по поводу игры артистов или вставлять между их репликами свои. Это Рачо, пришедший на спектакль последним и пьяным. Его оставляют, не пробуют выгнать вон, боясь еще большего скандала, и спектакль продолжается тем же необыкновенным и странным порядком: актеры действуют на сцене, а Рачо один в партере выступает в роли хора древнегреческой трагедии.

Известным человеком в городе был и мясник Крыстан, хотя слава его — более сомнительного свойства. Этот огромный здоровяк с выпученными глазами и гайдуцкими усами обладал такой невероятной силой, что сам, без всякой помощи и не прибегая к каким-либо орудиям, вроде веревки, жерди и тому подобного, хватал буйвола за рога, валил его на землю, задирал ему голову и резал его, как ягненка. По меньшей мере раз или два в неделю Крыстан напивался и устраивал на улице живописные процессии. Можно было бы ожидать, что этот силач, кровожадный уже в силу своей жестокой профессии, в пьяном виде будет творить неслыханное. Ничего подобного. Он, правда, поднимал страшный шум, переходя из корчмы в корчму, в пиджаке, молодецки накинутом на одно плечо, и предшествуемый музыкантами с налепленными им на лоб серебряными левами. Но все буйство его ограничивалось битьем графинов и стаканов, да еще, случалось, ломался стул или стол, которые он, чтобы показать свою силу, подымал зубами. И если кому и приходилось туго от этих оргий загулявшего мясника, так только его жене. Вернувшись домой, он с поводом или без повода задавал ей хорошую трепку, главным образом на том основании, что она не рожает, выгонял ее вон, а сам запирался и засыпал богатырским сном на целые сутки. Крыстаница, избитая, растрепанная и заплаканная, бежала жаловаться то в общину, то к матери или же, повалившись в бурьян в саду, рвала на себе волосы и выла, как волчица.

Немало можно было бы назвать людей вроде дедушки Слави, Рачо Самсара и мясника Крыстана. Но если и эти трое, и им подобные, при всей своей занятности, вызывали жалость, осуждение или неодобрение, то среди них был такой, одно имя которого способно было вызвать улыбку на самой сумрачной физиономии, развеселить и смягчить самую мрачную душу. Это — Люцкан, единственный в городе торговец цветами.

Что-то весьма оригинальное, полусмешное-полусерьезное было в характере и в самой наружности Люцкана, хорошо знакомой старому и малому. Этот добродушный, кроткий человек был всегда в одном и том же настроении: в состоянии какой-то восторженной мечтательности, какого-то тихого, блаженного самоудовлетворения, для которого как будто не было никаких причин. Эта беззаботная и безобидная душа птички божьей, не жнущей, не сеющей и довольствующейся ясным солнышком да воздухом, которым она дышит, определила и его профессию. Но Люцкан продавал цветы только весной и летом. В городе не было теплиц, и зимой ему, не без печали и страдания, приходилось переменять это занятие на другое, не столь почтенное и красивое: торговать семечками, фисташками и лесными орехами. К этой работе он относился с небрежением и всякий раз терпел убыток, так как, обладая нежным сердцем, не умел оставаться глухим к просьбам молоденьких девушек, а давал им больше положенного и таким способом разорялся. Но материальные потери не могли возмутить тишины и блаженства души его, ибо Люцкан, помимо всего прочего, был поэт. Все хорошо знали знаменитое его стихотворение — поэму «Люцкан пылает ярким пламенем». Собственно, известны были лишь некоторые отдельные ее строфы, поскольку опубликование всей поэмы Люцкан откладывал до получения из одного высокого учреждения обещанной ему, по его словам, ссуды.