Иван Белин не сомневался, что сделал открытие. Обернувшись, он посмотрел на запад. Там степь постепенно понижалась и уходила далеко-далеко, насколько мог достичь глаз. А в самой глубине, на горизонте, была видна большая, черная, как уголь, вогнутая внутрь дуга. Это — лес. Сверху он покрыт синей мглой, но клонившееся к закату солнце делало ее прозрачной и розовой, а на черных зубцах древесных вершин, которые выделялись на золоте неба, точно горели жаркие уголья. Велик и страшен тот лес, но до него далеко. Трудно поверить, что волчица живет там и приходит оттуда. Скорее всего ее логово где-нибудь поблизости, в хлебах. Они уже колосятся, вытянулись в человеческий рост и могут укрыть не одного волка, а тысячи.

Как всегда, Иван Белин горд своей проницательностью. Но ему пора догонять стадо. Улыбаясь, он быстро зашагал по высокой траве, а рядом с ним еще более широкими шагами двигалась его белая палка. Подойдя к овцам, он вернул в стадо отбившихся животных и, опершись на палку, опять начал следить за волчицей.

В той стороне, при мягком освещении заходящего солнца, все отчетливо видно. Блестит зелень полян, черные тени залегли в оврагах, белеют дороги, а еще дальше к западу волнуется и сверкает залитое солнцем море хлебов. Вон там и волчица — белое пятно среди окружающей зелени. Она бежит все той же рысцой, спокойно, равномерно, не останавливаясь, не принюхиваясь и не оглядываясь. Иван Белин — пастух старый и опытный. Он знает, что собака или волк могут бежать так только тогда, когда стремятся к определенной цели. И в нем еще больше укрепилась уверенность, что направление, которого так упорно придерживалась волчица, она выбрала не случайно, а это — прямой и кратчайший путь к ее логову.

Иван Белин не сомневался также, что у волчицы есть дети.

Несколько раз он мог наблюдать ее совсем близко. Он видел ее, когда она, обманув чутье овчарок, не замеченная им самим, вдруг появлялась в каких-нибудь пятидесяти — шестидесяти шагах, словно выскочив из-под земли. Овцы, как подхваченные вихрем, бросались в сторону и сбивались в кучу. Оставшиеся сзади собаки с быстротой пули уже неслись на врага. А волчица, очутившись на открытом месте, застывала в той же самой позе, в которой останавливалась, — с поднятой передней лапой, в нерешительности, как будто не в силах повернуть обратно. Она забывала, что необходимо бежать, что надо спасать свою жизнь. Ее стиснутые челюсти разжимаются, красный язык висит, колеблясь от частого дыханья, полузакрытые глаза мигают. И вот взгляд этих глаз, которые только что не говорили, навсегда врезался в память Ивана Белина. В них не было страха, не было заботы о себе, не было мысли об окружающем. Они сгорали в огне какой-то другой боли, глубокой и скорбной. Словно чья-то рука сжала сердце Ивана Белина. Он понял все. Ему приходилось видеть такие глаза и такую муку во взгляде. Это взгляд матери — все равно, человек она или зверь…

Вот откуда у волчицы храбрость нападать среди бела дня. Вот откуда у нее силы защищаться, когда, несмотря на свою худобу и слабость, она так злобно щелкает зубами, что огромные злые псы отскакивают в сторону, как ужаленные.

Иван Белин отвлекся от этих своих мыслей, потому что стал опять следить за поведением волчицы. С ней творилось что-то непонятное. Она остановилась, потом медленно, крадучись, двинулась дальше, потом прыгнула, словно кошка, охотящаяся за мышью. Тело ее изогнулось дутой, длинный хвост трепетал в воздухе. Такие скачки она повторила несколько раз. Иван Белин усмехнулся: волчица мышковала. Это — самая недостойная волка охота. Но, видимо, ей ничего не оставалось. Раз не могла утащить овцу, надо было чем-то хотя бы обмануть желудок, потому что логово ее было уже близко. Там она, усталая и ослабевшая, ляжет в зеленой тени среди обглоданных костей, а пушистые волчата, невинные и жестокие в своем незнании, как все дети, жадно и прожорливо будут теребить ее истощенные соски. И опять она забудет о себе. Насторожив уши и внимательно поводя глазами, опаленными огнем той боли, которую подметил старый пастух, она будет чутко бодрствовать в ожидании опасности, но боясь не за себя, а за них…

Иван Белин вздохнул и пошел догонять стадо. В такие минуты он становился добрым и его сердце откликалось на всякое чужое страдание. Волчица уже исчезла среди хребтов, но он все еще оборачивался и глядел в ту сторону. Мысли его разбрелись. Он думал то о волчице, то о своих делах, но все это отрывочно и бессвязно; ясна была только мука, наполнявшая его сердце. Как-то неожиданно наступили сумерки. В небе, на побледневшем западе, словно крупный драгоценный камень, зажглась вечерняя звезда. Повеял прохладный ветер, насыщенный запахом душистых трав, застрекотали цикады, в темноте разлилась широкая и сладостная песня колокольцев. Во всем этом Иван Белин чувствовал неизменный, вечный и мудрый порядок, который приводил его в умиление. Он посмотрел на звезды, но теперь не искал в них примет и предзнаменований. Ему казалось, что это — божьи очи. Потом опять вернулся мыслями к волчице. «И она — живое существо, и она создана богом, — думал старик, искренне ей сочувствуя и желая добра. — И мать она, детей кормит…»

Прошло несколько недель. За это время Иван Белин больше не видел седой волчицы и почти забыл о ней. Как и у всякого человека, его настроение легко менялось. А теперь его беспокоило и другое: на утренних зорях стало сухо и тепло, роса не выпадала, в воздухе — ни единой капли влаги, солнце на восходе багрового цвета, а небо серое, мутное. По этим приметам Иван Белин предсказывал засуху. И действительно, засуха уже наступила, причем с каждым днем все усиливалась. Но Иван Белин знал, что и как устроено в мире, и не приходил в отчаяние.

— Ничего, ребята, — говорил он. — Господь знает свое дело. Пускай теперь будет жарко — хлеба созревают. А вот пройдет жатва, увезут снопы, откроется стерня по колено. Тогда этим заморышам не только будет где попастись, но они падать от обжорства будут.

Иван Белин говорил это маленьким пастушатам, которые каждый день собирались вокруг него. Вчерашние школьники, они сдали свои экзамены и теперь с сумкой через плечо, с пастушьим рожком у пояса пасли каждый по нескольку овец. Для них Иван Белин был большим авторитетом: человек мудрый, у которого есть все, что требуется настоящему пастуху. Уже своим внешним видом он привлекал к себе, располагая в свою пользу. Это — высокий, костистый старик, у него белые как снег волосы и такие же усы, но брови остались совсем черными. И оттого лицо его кажется разделенным на две разные половины: нахмуренное и немного суровое в верхней части и улыбчивое, веселое — в нижней. Говорил он медленно, растягивая слова, но приятным и сочным грудным басом. Он знал множество сказок и историй, и с помощью одной маленькой хитрости, которой слушатели даже не замечали, ему удавалось достигать того, чего другой человек не мог бы достичь ни добром, ни наказанием. Если ему было лень двигаться, не хотелось вставать из-за пустяков, он прерывал сказку на самом интересном месте и говорил кому-нибудь из окруживших его пастушат:

— Миланчо! Иди-ка, голубчик, верни вон тех овец. Прямо в пшеницу лезут.

Или:

— Стоянчо! Возьми-ка бутылку и сбегай к роднику за водой. Ну, быстро. Мы тебя подождем, и тогда я расскажу, что пастух ответил царице.

И ребята его слушались. Но иногда старик применял еще большую хитрость. Около Большого источника было одно место, где всегда, даже в самую большую засуху, зеленела свежая трава. Это место Иван Белин хотел оставить за собой. Чтобы не допустить туда мальчиков, он пугал их, рассказывая, особенно в сумерки, что там, у Большого источника, в лунные ночи выходит из воды белый буйвол с такими огромными рогами, с такими страшными глазами…

Но в характере Ивана Белина была и еще одна странная черта. Он выпивал не часто, его нельзя было назвать пьяницей. Но вот проходил месяц-другой, в течение которых он и не заходил в село, и вдруг, без всякого повода, без всяких предварительных сборов и даже мыслей об этом, он бросал стадо, покидал его на попечение жены или кого-нибудь другого и, словно против воли, побуждаемый посторонней силой, шел в корчму. Заходил туда будто бы купить табаку, фитиль для огнива или другую мелочь вроде этого, заказывал только одну рюмку ракии и все торопился уйти. Но вскоре рюмку сменяла бутылка, потом другая, и в конце концов он напивался как следует. Тогда он заламывал шапку на затылок, открывая свой наполовину черный, наполовину белый хлеб, и, хотя глаза прятались в тени черных бровей, под огромными усами оставалась прежняя улыбка. И в пьяном виде Иван Белин был таким же безобидным и добродушно веселым, как в то время, когда рассказывал пастушатам сказки. Он откалывал разные шутки, танцевал, свистел, надувая щеки и вращая глазами. И часто эти пиршества заканчивались тем, что, когда поздно ночью он уходил, ноги не повиновались ему и, так как его дом стоял на горе, приходилось призывать на помощь руки и идти на четвереньках.