Марина двинулась к ним — поздороваться, сказать что-нибудь светское и уйти вместе с Гришей, но быстро передвигаться в толпе было сложно, её оттеснили, и она случайно услышала Гришин голос в обрывке разговора.

— … Странные, совсем не те манеры.

— Тяжёлая авария, знаете ли. Сотрясение мозга. Но она поправляется.

— И что, осталось совсем без последствий?

— Ну, как вам сказать? — Гриша смущённо замялся.

— Я понимаю, корпоративная солидарность, — вставила незнакомая дама.

— Не надо смеяться. Она поправляется, память восстанавливается понемногу, — снова повторил Гриша, вежливо и как будто сочувственно, но с явной ноткой ехидства.

— Проблемы остались только со вкусом. Эти блёстки, эти цвета, — «леопардовая» захихикала, поднося руку в перчатке ко рту.

— Какая вы злая, Олечка. Она же не в себе, вам объяснили.

— Да-да. Это многое извиняет, не правда ли? Красные туфли с голубым, например. — И снова тихий, вежливый, прикрываемый рукой смех.

Марина вдруг — толчком — поняла, что речь идёт о ней. Это над ней смеются, прикрывая рты, гадкие дамы, это о ней говорит с плохо скрытой иронией Гриша, тот самый Гриша, который клялся ей в вечной любви, с которым она уже выстроила — правда, в мечтах, но ведь выстроила — свою новую жизнь. У неё как-то сразу — тоже толчком, вернее, волчком — закружилась голова. Будто бы чья-то рука запустила сильным ударом этот волчок у неё в мозгу, и он закружился, сверкая, увлекая за собой лица, платья, бриллианты, люстры, чёрные пиджаки… А может, кружился как раз именно зал, а вовсе не голова…

Марина, преодолев дурноту, резко повернулась и направилась к выходу, изо всех сил заставляя себя не бежать. Кто-то довольно требовательно похлопал её рукой по плечу:

— Девушка?

Она обернулась. К ней обращался совершенно незнакомый ей господин. Он попытался было вручить Марине свой пустой бокал, но, натолкнувшись на её удивлённый взгляд, осознал ошибку и извинился:

— Простите. Обознался. Думал, вы тоже… снежинка. Простите великодушно.

После этого удерживаться от слез стало почти невозможно. Марина хотела было скрыться в дамскую комнату, но, представив, как будут хихикать дамы, отказалась от этой мысли. Или пусть их… А она швырнёт в них чёртовой сумочкой и заорёт, куда им всем следует пойти с их манерами, приличием и стилем в одежде… Хотя и на это сил нет. Нет. Нет, в гардероб и домой. Её номерок от шубы остался у Гриши. И черт с ним. Без шубы, без всего, только б уйти отсюда. И пусть она замёрзнет, заболеет и умрёт.

Она столкнулась с кем-то в толпе. Попыталась обойти препятствие, сделав шаг в сторону, но препятствие не сдавалось. Кто-то снова взял её за руку чуть выше локтя, уверенно и надёжно. Подняв глаза, Марина обнаружила перед собой собственного мужа.

— Дорогая, что с тобой? Ты расстроена? Голова болит?

И Марина, уткнувшись в него, как в родного, и стараясь не хлюпать, изложила свою беду. Не про Гришу, конечно, а про платье. Муж вывел её из зала, нашёл пустой закуток где-то за колоннами вестибюля, усадил Марину на высокий холодный подоконник и дал носовой платок. Это участие с его стороны было для Марины совершенно неожиданным. Надо же, совсем как человек, хоть и муж. Пожалуй, зря она на него такие уж бочки катила, все-таки в критический момент он очень даже полезный. Пожалуй, Арина не зря не хотела с ним расставаться. Муж тем временем продолжал её утешать.

— Перестань ты из-за ерунды огорчаться. Ну да, платье, конечно… — он оглядел её сверху вниз. — То ещё. — Тут же поправился: — Странное платье. Где ты его взяла?

— Купила.

— Сама? Ну ты, Ариш, даёшь… Хотя, конечно, авария… Ничего страшного. Ну платье, с кем не бывает. Зато ты сама красавица.

— Валь, поедем домой, — хлюпнув носом, взмолилась Марина.

— Нет, детка. Нельзя. Уедешь — потом весь год болтать будут. Мы с тобой сейчас пойдём в зал и будем там веселиться. Не бойся, я тебя не брошу. А при мне никто не посмеет. — Валя встал и потянул Марину за руку за собой.

И «веселье» началось. Муж обошёл с ней под руку несчётное количество каких-то дурацких знакомых. Кажется, среди них были все, от мэра до последнего депутата. У Марины голова устала от поклонов. Зато мысли из неё улетели. Она ходила и улыбалась, как манекен. Гриша мелькнул где-то пару раз, но Марина уже не способна была об этом думать. Дотерпеть бы до конца, а остальное… Потом, все потом. Потом был фуршет и танцы. Когда во втором часу Марина наконец завернулась в шубу и плюхнулась в машину, ей казалось, что она — сушёная пустая оболочка, остаток от человека. Сейчас бы спать…

— Ты молодец, — обернулся к ней муж. — Отлично держалась. Устала?

Марина только кивнула в ответ.

— Ничего. Завтра улетим — отдохнёшь.

— Куда улетим?

— Как куда? Ну, ты даёшь, Аринка. Все забыла. Так к Митьке же! Двадцать пятое! Мы с тобой прямо утречком вылетаем, я уж дела разгрёб.

Оказывается, очень даже Марина была живая. Потому что сушёные оболочки, наверное, все-таки не могут испытывать такой внезапный, всеобъемлющий страх.

Все оставшееся до двадцать четвёртого числа время я жила в каком-то странном тумане. Как автомат, ходила в школу, вела какие-то уроки, покупала в магазинах какую-то еду, перекладывала дома с места на место какие-то вещи. Постоянно прорывалась мысль — все это теперь навсегда, это теперь моя жизнь, мне отсюда не выбраться. Пути спасения — позвонить, например, Вальке на работу и во всем признаться, поговорить ещё раз с Мариной — отбрасывались мной как безнадёжные. В общем, примерно так оно и было — с Мариной все ясно, там любовь, куда мне, а с Валькой меня даже и не соединили бы, и он совершенно точно не стал бы разговаривать, мало ли на свете сумасшедших. А и поговорил бы — не поверил. И свидетель — моя мать — не поможет. Я и сама, оглядываясь назад, с трудом верила, что все это действительно случилось, и, главное, созданное в основном моими руками. Оставалась только надежда на какое-нибудь чудо. Новогоднее такое, рождественское чудо, как пишут в красивых журналах. Вот и проверим. Но, как правило, чудеса вне глянцевой обложки не живут. Не выживают.

Пете, который звонил мне за эти дни несколько раз, я скучным голосом отвечала, что совсем расклеилась, мигрень меня доконала, на неё, наверное, наслоился какой-то грипп, и что нет, непохоже, чтобы я оправилась к Новому году. Он меня всячески подбадривал, рвался приехать навестить и говорил, что больные женщины — его слабость. Рассудок подсказывал, что хоть тут-то не надо сжигать все мосты, но я вяло, хоть и упорно, отказывалась от всего.