И очень даже ничего дамочка. Стильная такая. Блондиночка. Стрижка аккуратная, лицо тонкое. Выражение только какое-то… Барское, что ли. Ну, да ладно. Марина перевернула страницу назад, чтоб посмотреть на другую, шестнадцатилетнюю, фотку, и обалдела. На неё смотрела её собственная паспортная фотография. Не из этого, обменянного (свой-то паспорт она успела поменять), а из старого паспорта, что она в шестнадцать лет получала. Она тогда ещё на той фотографии отлично вышла. Обычно все казённые фотки страшными получались, а на паспорт, как нарочно, повезло — Маринка там была хорошенькая-хорошенькая, как куколка. Кудряшки, глазки — прелесть. Она потому и запомнила. И фотки эти, что лишние от паспорта остались, долго берегла, только мальчикам дарила. Они потом кончились, осталось только в паспорте. Паспорт ещё поэтому жалко было менять, Марина просила в милиции отдать ей фотку, да куда там… А в новом паспорте она корова коровой.

Это надо же! Откуда к этой Арине попала её фотография? Марина вгляделась получше. Нет, это не она. Она на той фотке была в беленьком платьице, воротничок стоечкой, а тут какой-то чёрный свитер с хомутом. У неё такого и не было никогда. Тогда постойте, это что же выходит?

Марина перевернула страницу обратно. Двадцатипятилетняя Арина на Марину похожей не была. И у неё самой эта фотография была другая. Хотя подожди… Марина тогда носила длинные волосы, забирала их в пучок, а тут стрижка… А если так посмотреть?

Держа раскрытый паспорт в руке, Марина направилась в ванную, включила свет. Пожалуй, есть что-то общее… Брови, глаза… На фото чёлка, ну-ка, если так собрать… Да, в общем, похоже. И потом, сколько лет прошло… Наверное, действительно могли перепутать. Значит, в какой-то другой городской больнице лежит без сознания эта Арина с её, Мариниными, документами? Надо её найти, и все прояснится…

Хотя что прояснится? Если даже она, Марина, каким-то загадочным образом и попала в эту разбитую машину или оказалась около неё, то они с Ариной не голые же там лежали. А в одежде их перепутать нельзя, будь они хоть вообще близнецы! Все равно все непонятно. И где тогда её собственные документы?

Марина выключила свет, вернулась в палату. Зачем-то опять полезла в шкаф. Не то чтобы она рассчитывала вдруг найти там в углу свою сумку, но вдруг хоть что-нибудь… Никакой сумки, конечно, не нашла, зато обнаружила пару шикарных кожаных ботинок, что интересно, своего размера. Она померила их — удобно было ужасно, хотя никакой ясности не вносило.

В задумчивости Марина вернулась к постели, села, убрала Аринин паспорт обратно. Взяла зачем-то сумку на колени. Погладила мягкий бок, застегнула молнию. До чего же роскошная вещь! Ей бы такую, хоть бы одну, хоть ненадолго…

Её внимание вдруг привлёк какой-то блестящий предмет, лежащий на прикроватной тумбочке. Часы. Не дамские часики, которые она сама всегда считала верхом шика, а именно часы — большие, плоские, квадратные, на широком кожаном коричневом ремешке. Хоть и большие, а все равно видно, что женские. Марина взяла часы в руки, приложила к своему запястью. Смотрелось. Она попыталась их застегнуть, что-то мешало, скользя под пальцами, она перевернула руку…

Кольца! На ремешке часов, наверное, чтобы не потерялись, болтались несколько колец. Марина ничего не понимала в драгоценностях, да и видеть-то их толком не видела, но почему-то сразу поняла, что кольца все настоящие и страшно дорогие. Осторожно, кончиками пальцев, она отцепила их от ремешка и разложила на тумбочке — посмотреть.

Одно было обручальным, очень простым — золотой неширокий обруч, ничего особенного. В другом сидел светлый прозрачный камень величиной с небольшую горошину. При любом шевелении камень сверкал, как будто живой. «Алмаз, — догадалась Марина. — Это надо же!» Камень в третьем кольце был ещё больше, темно-синий, глубокий, как море. Квадратного сечения, он был как бы впаян в обруч кольца. «Странное какое, — удивилась Марина. — Ни на что не похоже». Последнее кольцо было, пожалуй, самым красивым — оно состояло их трех отдельных колечек разного цвета, скреплённых между собой, белого, жёлтого и какого-то розоватого металла. «Интересно, как же его надевать? Запутается же».

Она сидела, перекладывая на тумбочке кольца так и эдак и прикидывая, не померить ли хоть одно, когда дверь в палату открылась без стука, и на пороге появился вчерашний муж. Сегодня на нем был другой костюм, но и в этом он выглядел исключительно элегантно.

— Ариша, дорогая! Тебе сегодня лучше? Слава богу. Сестра сказала, ты уже встаёшь. Я вижу, ты даже оделась. Знаешь, когда ты по-человечески одета, ты кажешься совсем здоровой. И кольца, я вижу, нашла — совсем ты. Это я их на ремешок застегнул, а то, думаю, потеряются, Ариша огорчится. Ты так меня вчера напугала, даже больше, чем когда тебя нашли! Ты меня даже не узнала, ты помнишь?

Марина осторожно молчала.

Муж снова встревожился.

— Но сейчас-то ты меня узнаешь? Ты меня помнишь?

Марина честно призналась, что да. Она же действительно помнила этого человека — со вчерашнего дня.

— Ну и слава богу! А я уж было опять испугался. Врач мне все объяснил, но знаешь, все равно как-то странно. Ты не волнуйся, у тебя все потихоньку пройдёт, мы полечимся. Я узнавал — говорят, они сделают сегодня последние анализы, и завтра или даже сегодня вечером тебя можно будет взять домой. Я так рад!

Марина как-то не очень разделяла его восторги по этому поводу. Тут, в больнице, все-таки нейтральная территория, и она почти привыкла…

— А сестра мне говорила — уход, витамины…

— И дома будет уход! Я договорился с Наташей… ну, нашей домработницей, — пояснил он, уловив испуг в Маринином взгляде при упоминании нового имени. — Так она будет каждый день теперь приходить, все тебе делать, еду там, какую надо. И сестру выпишем с уколами. А то, Ариш, — зачастил он, явно чувствуя её молчаливый протест, — ты же пойми, я не успеваю везде, у нас тут сейчас конец года скоро, такое время горячее, бюджет на носу, а больница эта — не ближний свет. Я же не могу тебя не навещать! А так бы — ты дома, я между делом заскочил, поглядел на тебя и дальше побежал. И Мите можно будет звонить, а? Ну Мите, ты же не можешь его не помнить! Я ему пока не говорил про тебя ничего, а вдруг он позвонит сам — а тебя нету! Напугается мальчик.