СЕРГЕЙ НАРОВЧАТОВ

В богатырство был влюблен и в удаль, В ту, что из былин или легенд,— Хоть корнями духа весь оттуда,— Русский витязь, но интеллигент. Говорят, что это не бывает. Если ширь — то уж лихая ширь. Забывают люди, забывают: Духом, статью русский богатырь Мог являться новым в каждом веке. И по-новому могла предстать Удаль в современном человеке, Не лихачество, а духа стать!

НИКОЛАЙ МАЙОРОВ

Голос друга… Он так нам дорог… И ничем его не заменить. Мог бы, мог бы Коля Майоров Своим оканьем нас пленить. Не прощаю ошибку такую И по Коле впадаю в тоску: «То ли тетерева токуют В ночь такую на току». И словно прошлому вдогон Лечу несбыточными снами: «Как полон женщиной вагон, Когда та женщина не с нами». Читал он: «Женщина», душа Стеснительно шаля, шалела И, хорошея в букве «Ша», Прошелестела, отлетела… О, кто бы голос записал И протянулись с неба нити… Не только реки и леса,— Храните голоса, храните.

ИОСИФ НОНЕШВИЛИ

Не мыслю Грузию без Нонешвили, Не мыслю Грузию без Грузии самой. Про сверхдоступность некие язвили, Что с каждым внешне друг — товарищ мой. В нем озорство и дружество так манят, Не хитрость — детскость основной мотив. Такая простота от Пиросмани, Открытость чувства, а не примитив. Нет, я не вижу без него Тбилиси: Мелькнет в толпе — и сразу узнают. Приветливость вслух высказанной мысли, Веселость нрава — города уют. Бывают чувства, а бывают фразы О чувствах, а самих-то чувств и нет. И объяснить себе хочу я сразу, Что значит: популярность и поэт. Ворчали недруги, что слишком любит моду, Успех в народе брали в оборот. Он, говорят, подыгрывал народу. Он просто был по сути — сам народ. Вот туфли девушек покрыты пылью. Село грузинское. Людей река: Чтоб только посмотреть на Нонешвили, Спускались с гор и шли издалека. — Приехал? — столько радости во взгляде. По Мачабели весело идем. — Ведь, говорят, Луконин в Сталинграде, Так что ж вы не приехали вдвоем? — Луконин вылетел в Москву. Правленье. Ведь вышел он теперь в секретари! Ты тоже секретарь, и… тем не менее. — А дальше?.. Мол, не очень нос дери?.. Ведь именно хотел сказать ты это?.. Так истину кладу я на алтарь: Тот, кто забыл свой высший сан — поэта,— Не патриарх. А жалкий пономарь. Пойдем ко мне, к Медее и Сандалу. Каким красавцем юношей он стал! Ты помнишь, как ему внушал, бывало: «Сандал, ты не устраивай скандал!..» Как друг был счастлив среди тех людей я. Смотрела то шутя, а то грустя, Божественная женщина Медея На плачущее на свое дитя.

ЮРИЙ ТРИФОНОВ

Трифонов!                 В ком яростность в расцвете, А правдивость — не найти острей! Нет, незаменимы люди эти!.. Ты, приспущенное знамя, — рей! Взвейся, кровью сердца их отплакав, У людей-творцов свой Сталинград. Ведь не зря же нам сказал Булгаков: «Рукописи» все же «не горят»! Что такое счастье?                 Это другу Радость принести, пока он жив, Чтобы Вас на вечную разлуку Не обрек, по свету покружив, Вот тогда уж поздно!                Нет, я не был Близок Юре так, как побратим. Но в лицее ведь, под нашим небом, Все однополчане, как один. И сказал однажды я:                — Дружище! — Непритворно я его вскрылил: — «Дом на набережной». Сцена на кладбище, Это уже подлинный Шекспир. Я успел ему сказать вот это! Понимаете? Успел сказать! Кто успеет — будто больше света. И нисходит в душу благодать.

НЕТ КСЕНИ НЕКРАСОВОЙ, НЕТ КОЛИ ГЛАЗКОВА

Поэзия стала бедней от такого: Нет Ксени Некрасовой, нет Коли Глазкова… Ее — не себя — им хотелось прославить, Пред ней не могли ни хитрить, ни лукавить. Молились, как идолу, ей сокровенно С языческой верою самозабвенной. И сердце к ее алтарю приносили. Взамен для себя ничего не просили. Жила наша Ксеня безденежно, бедно. Но голову гордо несла и победно. И было признаньем и неба наградой, Когда нас одобрить она была рада. Мучительным, страшным казалось паденьем — За что-то ее получить осужденье. Но некие спрашивали надменно: Какое блаженство нашли вы в блаженной? О, нет, не скажите. Тут мудрость наитья. И только лишь в нем все прозренья, открытья. Ведь в древности люди в такой вот, как Ксеня, Искали пророчество, даже спасенье… . . . . . . . . . . . . . . . . …Порою услышишь шутливую фразу. Но в тайну глубин ее вникнешь не сразу. Вот Коля Глазков, в суете повседневной, Однажды сказал мне, что он — Агаме́мнон. — Не веришь?.. (Мне что-то тогда помешало Ответить… ведь был «председатель земшара», Был Хлебников… жил он в «чинах», не освоясь, И вел он свой вечный поэзии поиск. А тут — Агамемнон…) — Не веришь?.. Не надо… Прощай!.. —  Озорная насмешливость взгляда. Теперь, постигая всю горечь потери, Кричу вслед ушедшему: — Коля! Я верю! Я вник: новизну ты принес вечной теме: Лишь тот царь царей, кто поднялся над всеми Уродствами чувства. И злоба, и зависть, И ханжество — где-то внизу там остались, Вся низость, все жалкое, в чем-то смешное, Вся суетность —> это несчастье земное. Встречал ты с иронией и сожаленьем. Царил! Вот и смысл твоего воцаренья. Мудрец! Хоть и слыл средь людей балагуром,— Все письма твои, все твои каламбуры Читать, перечитывать снова и снова… Нет Коли Глазкова, нет Коли Глазкова!..