НАВАЖДЕНИЕ

Призраки с четвертым измереньем В мир проникли плотным наважденьем. Как в гипнозе, ходишь и живешь Среди них ты, слыша их галдеж. Лица их — сплошные негативы, Мины их презрительно-брезгливы, А в глазах, как мысль, мелькает цель, Людям неизвестная досель. Одного, другого ненароком Тронешь, и тебя ударит током. Мрак включен. Остерегайся впредь: Ты задел невидимую сеть. Тут система, ну а мы стихия, А за нами матушка Россия, А за нами божия гроза… Все-таки гляди во все глаза.

ВИДЕНИЕ

Как родился Господь при сиянье огромном, Пуповину зарыли на Севере темном. На том месте высокое древо взошло, На все стороны Севера стало светло. И Господь возлюбил непонятной любовью Русь святую, политую божеской кровью. Запах крови учуял противник любви И на землю погнал легионы свои. Я увидел: все древо усеяли бесы И, кривляясь, галдели про черные мессы. На ветвях ликовало вселенское зло: — Наше царство пришло! Наше царство пришло! Одна  тяжкая ветвь обломилась и с криком Полетела по ветру в просторе великом, В стольный город на площадь ее принесло: — Наше царство пришло! Наше царство пришло!

ЧИСЛО

Троица смотрит прямо. Но сатана лукав. «Нет! — говорит близ храма.— Троица — змей-триглав!» Змей этот смотрит косо, Древнюю копит месть. В профиль подряд три носа — 666.

СИДЕНЬ

Все дороги рождают печали… В чистом поле на груде камней Он сидит — и вселенские дали Вкруг него, словно царство теней. Он встречает прохожего бранью. А сидит он в чем мать родила, Потому что когда-то желанья Обобрали его догола. Ничего он теперь не желает: Ни письма, ни ума, ни любви. Размахнется и камень швыряет — Отгоняет желанья свои. Осажденный, как грешник, тенями, Ранним утром на солнце глядит И его отгоняет камнями. — Отойди от меня! — говорит.

«Занесли на бога серп и молот…»

Занесли на бога серп и молот, Повернули реки не в ту степь. В тесной клетке под названьем «город» Посадили дурака на цепь. И на сон грядущих упований Он поет, не замечая стен: — Почивай, проснешься в океане, В океане места хватит всем.

«Не дом — машина для жилья…»

Не дом — машина для жилья. Уходиь мать сыра земля Сырцом на все четыре стороны. Поля покрыл железный хлам, И заросла дорога в храм, Ржа разъедает сердце родины. Сплошь городская старина Влачит чужие имена. Искусства нет — одни новации. Обезголосел быт отцов. Молчите, Тряпкин и Рубцов, Поэты русской резервации.

«Обезумело слово «вперед»…»

Обезумело слово «вперед», Обернулось оно человеком, Что повел за собою народ, Словно черт в помешательстве неком, По волнам, головам напрямик, Распевая ударные песни!.. И в такой он толкнулся тупик, Что глаза на затылок полезли. И тогда он увидел народ, И глаза у народа открылись Оттого, что у слова «вперед» На затылке глаза очутились.

В ДЕРЕВНЕ

Жизнь и смерть поменяли местами, Песня та же, погудка нова, Заколочено небо досками, На две трети деревня мертва. Словно вакуум высосал дебри, Триста верст от Москвы — глухомань. Русский гений не снится деревне, Городская мерещится дрянь. Диковатые серые лица В огородах мелькают порой. Пыль как будто сама шевелится, Мглится бездна под каждой пятой. Зной, тоска. Комариная взвесь. Прадед Прохор лежит где-то здесь. Я спросил. Старики показали На бугор. «Третий с краю», — сказали. На погосте бурьян-сухостой Против неба торчит бородой. Я за бороду взялся руками, И она полетела клоками. Слышу голос загробный: «Постой! Дай хоть мне отмытарить мытарства. Ты не Петр, костолом старины, Что за бороду целое царство Мог таскать до Китайской стены…» — «Прадед Прохор, ты, значит, живой?! Расскажи, знать хочу непременно Нашу кость до седьмого колена!» Он молчит, лубонос с бородой, Вновь уснул и не скоро проснется. Я напился воды из колодца И покинул великий покой На хвосте заходящего солнца. А привез я домой рой слепней И три пары рязанских лаптей.