* * * Рабле, когда к тебе я обратился, Ты мне швырнул Аи, и я напился. Я вызвал тень твою — и побежден Но я сражался — у твоих знамен!

ТЬМА

(Байрон) Я видел сон, он не совсем был сном. Погасло солнце яркое, и звезды Едва блуждали без лучей и цели В пространстве вечном; стылая земля Крутилась слепо в пустоте безлунной; Наутро день не наступал, и люди От ужаса свои забыли страсти, И все себялюбивые сердца, Оцепенев во тьме, молились свету; Теснились люди у костров зловещих, И хижины, и царские дворцы, И города, и веси — все горело В огне последнем; люди собирались Вокруг своих пылающих домов, Чтоб еще раз взглянуть в лицо друг другу; Тем повезло, кто средь вулканов жил,— Тьму разгоняли факелы вулканов; Надежды тень — все, что осталось в мире; Горящие леса стремглав темнели, Стволы взрывались с грохотом и треском И падали — и было все черно. И лица становились неземными, Когда внезапно освещал их отблеск; Одни, зажмурясь, падали на землю И плакали, другие улыбались, Руками подпирая подбородки; А те сновали взад-вперед и утварь Швыряли в погребальные костры, То взглядывали с суеверным страхом На мрачное разорванное небо, Покров былого мира, то опять Бросались в пыль с проклятьями и воем, Зубами скрежеща; и с неба птицы Пронзительно кричали и, упав, Обломанными хлопали крылами; Послушным стало дикое зверье, В огромные клубки сплетались змеи, Шипели, но ужалить не могли; Их пожирали люди. Стала грызть Саму себя голодная Война; За черствый хлеб платили кровью; каждый Угрюмо насыщался в одиночку; Любви не стало; превратилось в мысль Все на земле — и смерть была той мыслью. Один другого пожирал; никто Не погребал ни плоти, ни костей. И псы бросались злобно на хозяев, Один лишь пес остался верен трупу, И зверя отгонял и человека, Покуда голод не валил тех наземь Или другой мертвец не соблазнял Их тощих челюстей; сам жил без пищи, То жутко выл он, то лизал он руку, Которая не отвечала лаской,— Пока не сдох. Все вымерли. Но двое В живых остались — бывших два врага,— И встретились они у алтаря, У потухающих навеки углей, Где в кучу были свалены святыни Для гнусной требы; разгребали пепел Холодными костлявыми руками, В золе глухой они глухим дыханьем Раздули искру — слабый огонек Как бы в насмешку вспыхнул — и, увидев В глаза друг друга при неверном свете, Издали вопль и умерли на месте От обоюдной мерзости, не зная, На чьем челе знак Голода оставил Незримый Сатана. И мир был пуст, Могучий шумный мир стал глыбой глины Без времени, без жизни, без людей; Громада смерти — хаос бренных тел, Озера, реки, океан — все стихло, Ничто не шевелилось в их глубинах: На море гнили мертвые суда, Разваливались мачты по частям И падали, не вызывая зыби,— Ни дуновенья в спертой тишине, На море ни прилива, ни отлива, Луна, их госпожа, давно угасла; Погибли облака; Тьма не нуждалась В их помощи — Она была Вселенной.

ПРОЩАЙ

Увы! Они друзьями были; Наветы душу отравили; А верность в небесах живет; Жизнь гнет, а молодость гордится; И против друга восстает Безумье, что в мозгу гнездится; . . . . . Им встретиться не довелось, Чтоб облегчить сердца от боли — Разъединились поневоле, Как расколовшийся утес; Меж ними вал шумит уныло, Ни гром, ни зной и ни мороз, И, верю, никакая сила Не сокрушит того, что было. Колридж. «Кристабел» (Байрон) Прощай! И если навсегда, То навсегда прощай, Я зла не вспомню никогда, И ты не вспоминай. Ужели эта грудь была Открыта для любви, Чтоб ты на ней уснуть могла?.. Так вспомни сны свои. Ужели ты насквозь прочла Жизнь сердца моего И оттолкнуть потом смогла С презрением его? Твой шаг толпа превознесла До облачных высот, Но оскорбительна хвала, Что зло другим несет. Нет, я не дорожу собой, Но не могу понять, Как ты могла убить рукой, Умевшей так ласкать? Не лги себе; огонь в крови Не гаснет до конца, Мы будем жить, хотя в любви И разошлись сердца. Твое — хранит тепло в груди, Мое — кровоточит И знает: счастье позади И встречи не сулит. Моя печаль сильней, чем вой И плач над мертвецом; Тебе встречать зарю вдовой, А мне седым вдовцом. Когда с тобой заговорит Впервые дочь моя, Ты скажешь ли, как бог велит, Что есть на свете я? Когда играет дочь с тобой, За локон теребя, Знай: я молюсь на образ твой, Знай: я люблю тебя. Взгляни — и если дочь моя Похожа на меня, Пусть заиграет кровь твоя От старого огня. Несешь ты груз моих грехов, Но не безумств моих; Останется надежды зов Звучать в ушах твоих. Склоняюсь гордой головой У твоего огня, Моя душа вслед за тобой Уходит от меня. Конец! Тут все слова пусты, Тем более мои; Но мысль не ведает узды, Когда ведет к любви. Прощай! Мне суждено сгореть Вдали от милых глаз, И больше мне не умереть, Чем умер я сейчас.