Она стала кружиться медленней и играть тише не потому, что устала, – вспомнилась гимназия.

– Покопалась в голове, вспомнилось... Воспоминательша... Вспомнилась гимназия... Приготовишка ещё была. Жила в пансионате при гимназии в Борске... Приехал на лошадях отец за мной на каникулы. Едем. Папа и спрашивает: ну как, Таёжка, учёба? Я и подхвались: знаю уже тринадцать танцев! И танцы всё крючковатые. И ну перечислять взахлёб. Падеспань – поди спать! Падепатинер. Краковяк. Венгерка. Полечка. Полизен. Вальс... Папа в удивлении пихает шапку на макушку. Да-а, говорит, умна, способна... Покончила тольке первый, подготовительный, а уже тринадцать знашь! А чё ж, плясея, даль-то ждать с тебя? А?... В чём, в чём, а по части танцев меня не перескакать. Могу дробушки отбивать...

Нехотя, на красоту, на любование заперебирала чечётошно ногами, звончато, густовато остукивая пол.

– Любому-каждому на свадьбе сделаю заявку и верх будет за мной, да не за розы-щёчки. Вприсядку переплясывала и-и каких плясунов твоя быстриночка. Так звали иногда меня... Девка пляшет, сама себя красит... Как-то была у одних. Приняли винца, понахохлились, угрюмые. Свадьба, ёшки, называется! Хоп я гитарёшку со стены, ка-ак врезала. Все заплясали! Да... Ну вот гимназия... В Борске были две женские гимназии. У девчонок нашей гимназии была своя форма, синяя. У девчонок другой гимназии – коричневая. Уже не спутаешь, кто откуда. На шапочках с ушками был у нас значок. Медный, с позолотой... как брошка. Носили сбоку, над виском. И горели на значке глазастые буквы БМЖГ. Борско-Мариинская женская гимназия. А напротив нашей гимназии была мужская. Мальчишки дразнили нас, на свой лад расшифровывали эти буквы. Идёшь, а он дёрнет за косу, язык покажет: «Бабка Марья жарила гуся! Бабка Марья жарила гуся!..» И бабка Марья померла, и жареный гусь улетел... Улетел... Не воротишь...

Таисия Викторовна сильней ударила в пол, отчаянно тряхнула реденькими кудерюшками, сиротски несмело выглядывавшими из-под голубой фестивальной кепочки, и весело закружилась, разжигаясь, отхватывая под гитару:

– Комара женить мы будем.Ох-ох!Комара женить мы будем,Будем, будем, будем!Комара муха любила.Ох-ох!Комара муха любилаИ кумышкой напоила.Пьян!Полетел комар в лесочек,Сел комарик на дубочек.Сел!Поднялась большая буря,Поднялась большая буряИ комарика-то сдуло.Пал!Он упал и еле дышит.Ох-ох!Он упал и еле дышит,Ручкой, ножкой не колышет.Сдох!Прилетели тут две мухи,Прилетели тут две мухиИ комарика под руки.Увели!Схоронили близ дороги.Ох-ох!Видно руки, видно ноги —Весь на виду!

Откуда-то снизу, будто из-под земли, заслышалось авральное, нарастающее оханье старой лестницы.

Кто-то торопливо взбегал по ней.

Таисия Викторовна весело выскочила в коридор.

Навстречу быстро подымался из сумрака, летел через две ступеньки длинновязый прыщавый парень. Увидев вверху, на оконном свету, Таисию Викторовну, баловливо-счастливую, с гитарой, в фестивальной кепчонке, парубок смято осклабился и пристыл на серёдке лестницы, не решаясь сыпать выше.

– Извиняюсь... – буркнул. – Не знаете... Сказали, в этом доме живёт бабка... Всё знает про рак...

– Всё?! Что вы! Господь с вами! Вьюноша, да нет здесь не только таковской бабки, нету и такого дедки, чтоб знал всё!

Её забирает смех.

В подтверждение своих слов она дурашливо-твёрдо ударила по струнам.

Струны басовито ей подпели: не-ет!

Парень разбито побрёл вниз к выходу. ^

Таисия Викторовна смутилась. «Навела старая выжмочка копеечный кураж, а он и обидься? Как есть, похоже, обиделся...»

– Молодой человек... мил человек... – позвала искательно. – А вы... Не спешите уходить, не спешите. Тихий воз на горе всегда первым будет! Что у вас-то?

– А вам что за печаль?

– А у вас нет другой радости помимо той, что на лице?

– А разь мало этой одной? – тоскливо огрызнулся он.

– Мало. И не ищите ту бабку. С вашими угрями у неё делать нечего. Ступайте к кожнику.

– Вы-то что откуда знаете?

– Так это ж и дураку невооруженным глазом видно!

– А вам?

– Представьте, тоже. Тут даже и слепому видно!

Парень посветлел лицом, остановился.

– А у нас, – сказал, – сосед говорил: слепому всё равно смотреть что в открытую, что в закрытую дверь.

Бог ведает каким чутьём Таисия Викторовна уловила – догадался, допёр малый, что перед ним та самая бабка. Засвечиваясь ликованием, – так у меня не рак! так у меня не рак! – он в два прыжка слетел к двери и уже снизу, из сумрака, сияюще выпел:

– Благодарствуйте, бабушка! Благодарствуйте!

И почтительно прикрыл да собой входную дверь.

23

Лариса слышала весь разговор.

Разговор ей не понравился.

И уже за столом навалилась в ласковых тонах выговаривать. У человека-де беда, а вы с хохотошками. Наделали хохоту!.. Разве можно так?

– И можно. И нужно! – пустила на волю досаду Таисия Викторовна. – Будь что серьёзное, и я б, конечно, начала всё с ним серьёзно. А то... Прыщи целомудрия принять за рак! Я с ним ой ещё как мягко обошлась. Надо было послать его не к кожнику... Надо было послать... Пускай бежит ищет бабульку лет двадцати да разбежкой с нею в загс. Медовый месяц... семейная жизнь – надёжный артудар по угрям! И чтоб ты знала, кто-кто, только этот прыщ меньше всех имел право рассчитывать на моё светское обхождение. Прыткий типус! Втёк в дом аки тать. Шныра... Этот прикурит от молнии и блоху взнуздает... Входную я закрыла дверь на крючок. Дёрнул – закрыто. Ну, подними чуть нос, глянь выше лба... Звонок, позвони. Так нет, не позвонил. Палочкой сдёрнул крючок!

– Эв-ва! От больных, как от чумы, под крючком не отсидишься. Слава вас и под крючком находит!

– Что мне, Ларик, слава? Славы больше чем достаточно. От неё я готова прятаться под крючок. Но от людей я никогда не закрываюсь. А между тем лишний больной – мне уже тяжеловато. А эта тень-потетень да на каждый день. Годы... Дни заходят... С годами со своими не подерёшься... Ино бывает так. Звонок. Открываю. Сама ель на ногах держусь, до того устала, до того упрела. Спрашивают меня. Не велик грех и соврать. Мол, уехала в Москву. Будет дня через три. Соври да отдыхай. Сколько обещала себе соврать! А расплесну дверь, увижу бедолагу – куда уж тут врать?! По крутой лестнице лезем, друг за дружку дёржимся. Того и жди, обе загремим... Введёшь... Чайку... Чай пить не дрова рубить... За чаем всё и выспросишь... Это просто по случаю твоего приезда намахнула я крюк. Думаю, могу я в спокое хоть первый часок посидеть с любимой внучушкой?... Ну да... Вошёл как воришка, зато довольный ушёл. Разве не это главное? Однако... Однако диковатый жеребок, диковатый... Не люблю грубых. О! Я для него всего-то лишь бабка, хотя и всё знающая... Беспокоюсь я, Лялик... А ну влетишь в жёсткие руки вот к такому. Как гахнет: Ларка!

– Не боись, бабушка! На меня сложно гахнуть. Я ведь чего подзасиделась на станции Невеста? Гляжу товарец... Не спеша. Обстоятельно. Чай, не кроссовки, не шмотьё какое выбираешь. Через моё ситечко хуляганистый воитель-домостроевец не проскочит. Ситечко частое... У меня контингент деловой, цивильный. Оторвитесь на минуточку от хохлиного борща, почитайте. Это любопытно.