– Поэты всегда выражаются неточно, – вмешался в разговор Энгельс. – Георг хотел сказать: если утверждение принадлежит Гиппократу, значит, его можно принять. Так, Георг?

– Так.

Энгельс и Георг Веерт были знакомы давно, еще с той поры, когда Энгельс по настоянию своего отца служил приказчиком в Манчестере на бумагопрядильной фабрике, а Веерт – в Брадфорде комиссионером одной немецкой торговой фирмы. Брадфорд расположен в тридцати милях к северу от Манчестера. И отчасти именно это обстоятельство было причиной того, что Веерт и Энгельс однажды встретились.

Познакомившись, Веерт и Энгельс выяснили, что в их судьбах много общего: оба с юных лет восстали против религиозного фанатизма и ханжества своих родителей, обоим была уготована судьба торговцев – Веерт в четырнадцать лет стал учеником купца в Эльберфелде, на родине Энгельса, затем служил бухгалтером в Кёльне, приказчиком у купца в Бонне, а вот теперь – комиссионером торговой фирмы в Брадфорде. Сойдясь ближе, Энгельс и Веерт обнаружили, что они одинаково потрясены нищетой рабочих, бесчеловечностью английских фабрикантов, жестокими порядками в работных домах, что оба они мечтают об одном и том же: как можно скорее вырваться из пут торгашества и посвятить себя делу революции…

Веерт громко разговаривал, громко смеялся, громко читал свои стихи против короля:

Почтенный король-бездельник, Узнай о нашей беде: Мы ели гнилье в понедельник, Во вторник – конец был еде. Мы в среду жестоко постились, Четверг был еще страшней, Мы в пятницу чуть не простились От голода с жизнью своей. Окончилось наше терпенье, Дать хлеб нам в субботу изволь, – Не то мы сожрем в воскресенье Тебя самого, король!

Брейер сказал:

– Окно открыто, нас могут услышать на улице. Подумают, что стихи против бельгийского короля.

– Они против всех королей! – ответил Веерт, чем заслужил аплодисменты Филиппа Жиго, Карла, Женни, Энгельса, Себастьяна Зейлера и Ленхен.

– Зейлер, – сказал Энгельс, – отправьте эти стихи Веерта в ваши газеты.

– Придет время – отправлю, – улыбнулся в ответ мудрый Зейлер, руководитель корреспондентского бюро, снабжавшего многие немецкие газеты сообщениями по Бельгии, Франции и Германии.

Зейлер был самым старшим из всех присутствующих, ему недавно исполнилось тридцать пять лет. После одной из бесед с Карлом и Фридрихом он сказал: «Вы же знаете, что я давно разделяю коммунистические взгляды. Но газеты, которые снабжает корреспонденциями мое бюро, еще далеки от этого. Подождем революцию».

Поэтому в ответ на слова Зейлера «Придет время – отправлю» Энгельс воскликнул, смеясь:

– Подождем революцию!

– Если хотите – да, – сказал Зейлер. – Подождем.

– Мне пришла в голову блестящая мысль, – заговорил долго молчавший Жиго. – Вы можете меня выслушать? Господа! – повысил он голос. – Вы можете меня выслушать? Да перестаньте же хохотать! Не понимаю, что такого смешного вы нашли в словах Ленхен.

Жиго был, пожалуй, прав: ничего смешного в словах Ленхен не было. Она лишь сказала Брейеру, который пустился в рассуждения о недопустимости революции («Революция может привести к пролитию крови», – сказал он): «А вы, господин Брейер, что делаете вы, когда у человека болит голова? Вы пускаете ему кровь».

Эти-то ее слова и вызвали дружный смех. Смешны были не сами слова, а то изумление, в какое пришел Брейер, не находя слов, чтобы достойно ответить Ленхен.

– Господа! Господа! – замахал руками Жиго. – Да послушайте же меня!

Хозяева и гости успокоились, Карл сказал:

– Право же, давайте послушаем Филиппа. Ведь у него блестящая мысль. Какая, Филипп?

Все хотели засмеяться снова, но Карл потребовал тишины.

– Мысль, быть может, не такая уж и блестящая, – пошел на попятную Филипп, – но в ней, как мне кажется, что-то есть… Я о детях…

– Прекрасно, Филипп, – поддержал его Зейлер. – О детях – это прекрасно. И всегда интересно. Особенно для тех, у кого есть дети. Слушаем вас, Филипп.

– Надо по-новому воспитывать наших детей, – сказал Жиго. Дети должны быть не такими, как мы. Надо взять на себя труд и воспитать их добрыми, щедрыми, честными… И вот вырастет совсем новое поколение людей, которое само откажется от всего, что сегодня мешает нам жить счастливо. Старые люди уйдут. И вместе с ними уйдет старый мир. Придут новые люди, новое поколение. И новый мир.

– Да-а, – сказал Карл. – Мысль и впрямь блестящая, благая. И далеко не новая. Странно, однако, не это. Странно, что она пришла в голову вам, Филипп.

– Я и сам уже успел подумать об этом. Но пришла… Жиго развел руками.

– Очень хорошо, – сказал Карл, – когда люди желают добра другим людям. Плохо другое: желать несбыточного добра. А это все равно что не желать его вовсе.

– Почему несбыточного? возразил Брейер. – Почему несбыточного! Что за самоуверенность такая? Почему несбыточного!

– Хорошо. В таком случае ответьте мне на вопрос: кто воспитает детей такими, как предлагает Филипп? Где вы возьмете таких воспитателей?

– Ну, надо позаботиться…

– Вот! Надо позаботиться. Иными словами, надо воспитать воспитателей. А кто воспитает воспитателей? Опять воспитатели, о которых надо позаботиться… Разве вы не видите, что это дурная, а потому неосуществимая бесконечность. Чтобы воспитать новое поколение, воспитатели должны быть сами воспитаны. Вот и весь ответ, из которого вытекает, как вы заметили, господин Брейер, наша самоуверенность. По-настоящему воспитывает только жизнь. И она, вы это знаете, воспитывает сегодня не блаженных добрячков, а пролетариев. Они новое поколение. И они построят новый мир. Своими собственными методами. Извините. – Карл встал из-за стола и ушел в кабинет.

– Черт меня дернул за язык, – проговорил Жиго виновато. – Я ведь и сам прекрасно понимал, что говорю чепуху. Но очень хотелось… У меня сегодня очень доброе седце.

– Ничего страшного, – успокоила всех Женни. Вы думаете, что Карл рассердился и потому ушел. Но это не так. Я уже хорошо изучила своего мужа. Сделав вид, что рассердился, он ушел в кабинет покурить. Кто мне не верит, может заглянуть в дверь кабинета.

– Я загляну, – сказал Энгельс.

Карл стоял у раскрытого окна и курил.

– Ты почему ушел? – спросил его Энгельс.

– Знаешь, – Карл обнял Фридриха за плечи, – работать хочется. Всякий праздник – потерянное время. Я это всегда чувствую…

•

Они работали по восемнадцать часов в сутки. Это был режим Маркса. Энгельс быстро к нему приспособился. Но случалось, жаловался. Не Карлу жаловался, а Женни, находя в ней полное сочувствие. Однажды он показал ей письмо от Джулиана Гарни из Лондона – ответ на его письмо, которое он передал Джулиану с Веертом. В своем письме Джулиану Энгельс рассказал о том, как он и Карл работают над книгой. Гарни написал:

«Когда я сообщил своей жене о вашей весьма философской системе писания вдвоем до трех-четырех часов утра, она заявила, что такая система для нее не годилась бы и что, если бы она была в Брюсселе, она подняла бы бунт среди ваших жен. Она не возражает против организации революции при условии, чтобы эта работа производилась по системе сокращенного рабочего дня».

•

Приехал Эдгар Вестфален, брат Женни. Приехал без гроша в кармане. Карлу и Женни жить стало труднее, но веселее. Впрочем, вскоре удалось пристроить Эдгара к делу: Зейлер взял его в свое корреспондентское бюро.

В конце марта с рекомендательным письмом от Григория Толстого, с которым Маркс познакомился в Париже, пришел русский помещик, Павел Анненков. Богатый русский помещик, но вольнодумец, как отрекомендовал его в письме Григорий Толстой. Вольнодумство же в России, писал далее Григорий Толстой, вполне современная болезнь. Привычная с той поры, когда молодые русские офицеры вышли на Сенатскую площадь в Петербурге с оружием в руках в декабре двадцать пятого года. Считает себя революционером, но не революционер. Влюблен в русскую литературу. Говорит, что только в ней, в русской литературе, еще стучит свободолюбивое сердце русского народа. Друг Гоголя. Большой знаток Пушкина и один из первых его биографов. Прекрасный собеседник, эрудит. Жаден до всего нового. Просто приятный человек. Скучает, путешествует. Жаждет великих событий, мировых потрясений. Верит в пробуждение русского народа.