– Может, он блефовал?

– Очень может быть. Скорее всего, молодой барон просто хотел посмотреть на реакцию Годфрика. И она не заставила себя ждать: Инквизитор так разъярился, что едва не спровоцировал спонтанный эфирный выброс – у колдунов его силы это случается. Он приказал казнить юношу сейчас же, незамедлительно. Ни мольбы его отца, ни слезы невесты не помогли. Был наспех сложен костер и организованно нечто вроде… Сегодня мы назвали бы это военно-полевым судом. Три минуты и приговор вынесен. Убитая горем невеста молодого барона хотела покончить с собой, чтобы не видеть мучительной смерти Августа, но в толпе, которая уже собиралась во дворе замка, к ней подошла девушка. Это была ведьма, которую юноша вернул к жизни. Она сказала, что есть шанс, пусть и мизерный, спасти Августа Клер, но для этого ей понадобится его свирель.

Лиза закусила губу и медленно покачала головой.

– Из сохранившейся переписки того времени можно сделать вывод, что казнь молодого барона была ужасной. Кое-как сложенный костер несколько раз гас, ветер уносил дым в сторону, не позволяя юноше задохнуться. Его тело медленно превращалось в головешку и лишь когда оно обуглилось до груди он, наконец, умер. Пошел дождь, костер погас. Тогда Годфрик приказал привязать к трупу юноши свинчатку и бросить останки в графский пруд… Многие историки, кстати, считают, что именно этот поступок стал началом конца Первого Инквизитора: аристократы хоть и не любили семейство Клер, серьезно задумались о своем будущем, а задумавшись, решили, от греха подальше, по-тихому отправить Годфрика к праотцам, что и было сделано месяцем позже… А вот дальше, Фигаро, начинается собственно, легенда. Потому как раньше я пересказывала горькую правду.

Она нервно взъерошила волосы.

– Свирель невеста Августа нашла в пепле костра… В это я, кстати, готова поверить – артефакты такой силы вообще довольно трудно уничтожить. Она отнесла ее ведьме и та рассказала девушке, что на свирели нужно сыграть Августу, сыграть там, где покоится его тело. «На тебе его отпечаток», сказала ведьма. «Кто знает, быть может, в твоих руках чудесный инструмент вспомнит былую силу».

– Это возможно, – покачал головой Фигаро. – Они были близки; не исключено, что имела место диффузия аур.

– Да, – кивнула Лиза, – все верно. Иногда такое случается… Той же ночью девушка пришла к графскому пруду и поднесла свирель к губам. Она играла, чтобы спасти любимого человека, но в эту музыку она вложила всю свою боль, всю ненависть к Годфрику и тем людям, что безоговорочно поверили в авторитет Инквизитора, а еще – ко всей той толпе, что восторженно рукоплескала, глядя на казнь невинного. И юноша явился на ее зов. Но сил девушки не хватило на то, чтобы спасти его тело – лишь бесплотный дух предстал перед ней, облаченный в ее боль и ненависть словно в черный плащ…И с тех пор Черный Менестрель бродит по болотам, насылая кошмары на тех, кто причинил зло невинным… Вот, собственно, и вся легенда.

– Так, – Фигаро напряженно кусал губы, – выходит, что он погребен где-то на дне пруда… Это плохо, это очень плохо… Это значит, что тела теперь не найти… Ах черт, это очень-очень нехорошо…

– Хотите его изгнать? – Лиза едва заметно улыбнулась. – Он что – терзает вас ночами?

– Меня?.. Нет, нет, что вы… Просто размышляю вслух. – Следователь тяжело вздохнул. – А вообще – грустная легенда.

– Это потому что в ней много правды. – Лиза кивнула. – Всегда так: сказки редко бывают грустными. И у них редко плохой конец.

– Спасибо вам за рассказ.

– Да не за что. Просто странно, что вы сами на него не наткнулись. Есть даже баллада о Черном Менестреле. Ее, правда, пели лет четыреста назад. Но кое-где в старых книгах еще можно найти текст.

Она взяла гитару, чуть тронула струны и запела:

– …Мы неслись по лугам, где ковыль прорастает сквозь кости Усредненных героев хоругвь обронивших в росу Наши кони пьянели от бега на этом погосте И на шаг перешли лишь в обугленном мертвом лесу Мы умели на черных стволах замечать сигнатуры О которых смолчал в манускриптах своих Парацельс Мы плевали на всех палачей и на все префектуры Мы смешали вино с киноварью, и выпили смесь В алхимическом тигле расплавив презренное злато И разбавив его предпоследним закатным лучом Мы сломали клинки о колено и сбросили латы Сделав вид, будто мы в этой битве вообще ни при чём Где под солнцем Прованса синеют в долинах озера Где замшелые стены соборов не знают тепла, Мы ушли по затертым ветрами дорожным узорам От слепого добра и не очень-то зрячего зла Там в долинах трава на ветру мягче девичьей кожи, Там по вечному небу плывут жемчуга облаков И отмыв с себя гарь, мы хоть чем-то, но стали похожи На людей, что способны на жизнь и чуть-чуть – на любовь Дезертиры, бежавшие войн и циничного мира, Наказанья за грех, епитимьи мирской суеты Мы решили, что лучше уж сдохнуть поломанной лирой, Чем сверкающей пикой стоять за чужие кресты Общий наш приговор беспощадно порезан цензурой Вырван с кровью из книги глумливым Законом-скопцом Справедливость в сутане с крестом гордо носит тонзуру Всех иных награждая фальшивым терновым венцом Там где розы в слезах молча смотрят в печальное небо Нас гвоздями в ладонях с тобой обручили навек И разбила свой кубок о твердь вечно юная Геба И на миг заглушил жернова этот проклятый век Нас с тобой опустили туда, где белеют туманы Где скользит белый лебедь над черною гладью болот, Где на гербовой лилии кровь полыхает как пламя, Где лежат мертвецы под пологом задумчивых вод Я не знаю, о ком тебе петь, моя скорбная лира По клинкам и по плахам течет одинаково кровь Где война десять тысяч солдат на траву повалила Там сто тысяч сожгла и развеяла пеплом любовь Смерть – ошибка. Ведь мы же не смерти хотели Я отрекся от Бога, я кровью скрепил договор И в полуночный час из последней замшелой купели Я на брег поднимаюсь и струн завожу перебор Над гнилыми прудами отчаянно мечутся тени Одиноко плывет по воде свет ущербной Луны И святые отцы-фарисеи окрестных селений Слыша песню мою видят ночью кошмарные сны Мне на них наплевать – не для них я разорванным сердцем Бью по струнам души в одночасье смеясь и скорбя Не для них я рыдаю слезами аккордов и терций Все как в жизни: Играю опять для тебя.

…Ветер оторвал от земли стайку сухих мертвых листьев, закружил и швырнул свою случайную добычу в пруд. Небосвод озарила бледная вспышка, и где-то на западе глухо заворчал далекий гром. Весенний сумрак дышал влагой, но гроза пришла намного позже, глубокой ночью.