Я передёрнула плечами. Всевидящий! Мало всего остального, так теперь ещё и к боевым действиям начнём готовиться…

- Короче говоря, через месяц, если переговоры Альдора с Императорским Домом не сорвутся, мы сможем увидеть живого, как ты точно заметила, аборигена с Мирассы. Да, ещё кое-что… Мне нужно срочно заняться сейчас ликвидацией своих криминальных связей. Их и так немного осталось, но надо подчистить все концы, чтобы к моменту, когда Великий Предприниматель позовёт меня, я был уже чист, как слеза…

Я фыркнула.

- Ты не похож на слезу, Эдор, и никогда не будешь. Скорее уж, на каплю крови…

- Ффууу… – демонстративно обиженно поморщился контрабандист. – Как ты могла! Меня! В лучших чувствах… Всё, пойду заберу назад все подарки. Кстати, куда делась упаковка от ожерелья?

- Валяется где-то в спальне… А само ожерелье-то где?

- Во флайере, кажется. Надо отвезти в сейф. Поможешь собрать запчасти?

- Само собой, ты же всё отбираешь, а я девушка гордая…

Так, с шутками и подколками, мы ликвидировали все следы долгих сборов на корпоратив, упаковали украшение в футляр и сообщили Вигору, что лягушонка можно отправлять домой.

Когда через полчаса деловой и пышущий энергией Эдор отбыл в столицу, я, с особым удовольствием, отправилась в обход своих владений. Наконец-то здесь было тихо и спокойно. Обошла все комнаты, ликвидируя мелкий беспорядок, прошлась вдоль бассейна, обнаружила довольный фикус, который, пользуясь тем, что все были заняты, снова добрался до бортика и запустил корни в воду. Пришлось опять отбуксировать его за каменную стенку, которую мы строили ещё с Маугли. Я укрепила её в тех местах, где упрямое растение раскидало камни, когда штурмовало преграду. Возмущённый произволом, цветок только трясся мне вслед, явно сожалея о нашем возвращении.

Наведя везде порядок, я с чистой совестью расположилась в кабинете, намереваясь заняться чем-нибудь полезным, но, в результате, просто пробездельничала до самого прибытия лягушонка, наслаждаясь возможностью расслабиться. Оказалось, что это – настоящее счастье: никаких гостей, любимый дом и предвкушение появления кикиморыша. Это была моя настоящая жизнь, которая мне очень нравилась, и менять её на шум и блеск Большого бизнеса я никогда и ни за что не стала бы.

Следующие несколько недель слились в один, практически, одинаковый день: я вставала утром, готовила или разогревала завтрак для себя и Маугли, собиралась и улетала на вызванном из города флайере в Университет, оставив лягушонку и Деоне распоряжения по поводу еды, занятий и прогулок. До самого вечера я погружалась в учёбу, а потом – в работу. Консультанту, даже на половинной ставке, в Домах для оставленных детей скучать было некогда. Затем я возвращалась домой, занимаясь по дороге всевозможными хозяйственными делами, начиная от заказа продуктов и заканчивая подборкой литературы для почти научившегося читать Маугли.

Почти – потому, что он совершенно не горел желанием это делать, предпочитая при всяком удобном случае переключаться на рисунки. Теперь мой старый блокнот, выданный в его полное и безраздельное владение, пестрел прекрасными иллюстрациями к каллиграфически выписанным им же буквам и словам на лингве, напоминая работу профессионального художника для какого-нибудь электронного издания азбуки. Деона, ворча, регулярно перекидывала эти рисунки в память домашнего кибера, утверждая, что заморыш специально усложняет её работу, как обучающего устройства, потому что отвлекать его, когда он начинал «творить», я ей запретила.

В какой-то момент мне пришлось перейти от звонков к написанию писем, – как выяснилось, это был единственный эффективный стимул для заморыша, чтобы всё-таки начать читать. В последствии, он так и предпочитал эпистолярный жанр всем остальным. Кто бы мог подумать об этом тогда, когда я, пыхтя и клокоча от негодования, не отвечала на звонки зелёного упрямца, чтобы заставить его прочесть оставленные мной записки!

Помимо контроля за обучением кикиморыша, я продолжала раз в неделю таскать его на процедуры к Вигору, который разработал строгий режим, по которому Вайятху не только питался или занимался физическими упражнениями, но и вообще жил. Плавал теперь лягушонок сам, каждый день, и это очень благоприятно сказывалось на его самочувствии. Хотя боли никуда не делись, регулярно мучая преображающееся тело заморыша. Правда, в нужном направлении преображалось оно только в видении эскулапа, который, когда мы прилетали к нему на очередной сеанс облучения, раздражаясь от моей непонятливости, тыкал пальцем в изображения внутренних органов, призывая меня тоже увидеть эти самые, которые «даже слепой увидел бы», изменения. Но я пока ничего не замечала, хотя и молчала об этом, чтоб не расстраивать Маугли, со священный трепетом в глазах разглядывавшего себя на голограмме и внимавшего каждому слову эскулапа, как пророчеству.

Единственным, реально видимым изменением во внешности кикиморыша стало то, что он пополнел и уже мало напоминал тощее недоразумение, которое я увидела в самый первый раз, развернув тюк из ткани. По правде сказать, я и заморышем-то называла его про себя только по привычке. Скорее, он напоминал сейчас эдакого слегка пузатого подростка, переборщившего с «воздушными лакомствами Тэдди». Конечно, ели их, в-основном, совсем мелкие детишки, но эффект был очень схож: объевшиеся малыши тоже становились похожими на шарики на ножках. Правда, это проходило довольно быстро, а вот Маугли в этом состоянии задержался. Слава Всевидящему, что он хотя бы не комплексовал по этому поводу, поскольку Вигор был для него непогрешим, а викинг сказал, что «пузатость» – ожидаемый побочный эффект данного этапа роста лягушонка. И всё, что от нас требовалось – это спокойно её пережить. Единственный, кто подсмеивался над заморышем по этому поводу, был, конечно, господин Совершенный мужчина, регулярно навещавший нас.

Он тоже вносил свою, особую лепту в воспитание лягушонка, которая больше всего напоминало дрессуру. Так, убедившись, что Маугли благополучно начал забывать даже те приветствия, которым стратег лично его обучил, Эдор прочёл испуганному гуманоиду целую лекцию о недопустимости такого отношения к учёбе и заставил учить ещё несколько десятков приветствий и фраз, подходящих к разным случаям и времени суток. А чтобы лягушонок не отнекивался отсутствием практики, обязал его приветствовать «призраков», которые, согласно воле «Иллюзора», шатались теперь везде по нашей территории, и которых Маугли, единственный из всех, кроме киберов, был способен видеть.

После этого начался форменный сумасшедший дом, потому что в любое время дня лягушонок теперь вскакивал и начинал бормотать всевозможные приветствия, обращаясь к очередному невидимке. Я долго терпела, и взорвалась только тогда, когда однажды ночью, придя в спальню, не узрела такую картину: услышав мои шаги, не успевший до конца заснуть Маугли подскочил на кровати и с чувством сообщив, что «он счастлив увидеться со мною этим прекрасным вечером, и не желаю ли я чаю, сока, вина, или кофе, а также, что он готов танцевать всю ночь напролёт», не рухнул обратно в кровать и не отключился, вызвав у меня слегка истерическую реакцию.

Я сообщила Эдору, что невменяемый лягушонок нервирует меня ещё больше, чем лягушонок невоспитанный, и экзекуции прекратились. Правда, у меня осталось подозрение, что стратег продолжил свою дрессировку, только сменил методы: несколько раз после того я видела, как лягушонок вдруг начинал бормотать что-то себе под нос, опасливо таращась на меня своими зелёными блюдцами. Ну, главное, что он перестал подскакивать и нести чепуху, с остальным я была готова смириться.

Ещё одним событием, о котором стоило вспомнить, была покупка флайера, давно назревшая, но постоянно откладывавшаяся из-за более насущных проблем. Событие, конечно, не эпохальное, но запоминающееся, потому что из-за этого несчастного летательного аппарата у нас с Эдором разразился настоящий скандал. Мы ухитрились только что удержаться от битья посуды, но поругались с блеском!