На подмостках сидела и Теруш. Любит она всякие сборища, все бегает по общественным делам, вместо того чтоб мужа найти себе. Но дело, конечно, не в Теруш, а в том, что и Дэли явился на собрание, и его тут же выбрали в президиум, приветствовали, хлопали ему, с такими почестями принимали, будто на этих кооперативных курсах невесть какими умными люди делаются. Правда, ничего не скажешь, Дэли умный был мужик, вот только в крестьянском деле не очень разбирался, но не без причины, конечно: ведь он и на заводе работал, и в каменоломне, и известь жег, да и в тюрьме посидел в молодые годы за политику. Поэтому и направили его на курсы, чтобы он научился тому, чего не знал. Давно пора поставить во главе кооперативов людей знающих и грамотных, чтобы не шла работа через пень колоду, не работали люди спустя рукава. Но не это важно, а то, что Дэли явился на собрание, и сразу стало видно, что ничуть он не изменился, остался таким же приставалой и насмешником, каким был.

Выбирали представителя от кооператива, чтобы послать его в уезд на большое собрание борцов за мир. Предлагали то одного, то другого, а Дэли на это сказал:

— Считаю, что единственный человек, который такой чести достоин, — это Петер Мошойго!

Такого Мошойго не мог оставить без ответа! Он, Петер Мошойго, относится к своему пребыванию, к своей работе в кооперативе по принципу: день да ночь — сутки прочь. Никаких заслуг у него нет, никаких обязанностей. Так почему же он теперь вдруг стал самым достойным? Как это он может быть представителем кооператива? Удалось им один раз завлечь его, поймать на удочку, но уж в другой раз не получится, не хочет он быть вечно подстилкой под ногами Дэли. Вскочил Мошойго с места и даже сам не помнит, что в сердцах крикнул тогда, но что-то вроде:

— Наплевать мне на ваш мир! Лучше будет, если вы оставите меня в покое!

Народ загудел. Теруш вскрикнула, закрыла лицо руками, потом ринулась к отцу, зашипела на него, прямо в лицо ему бросила:

— Уходите, уходите отсюда! Честные, порядочные люди даже одним воздухом с вами дышать не захотят!..

Это так поразило Мошойго, что он убежал с собрания и, сгорая со стыда, пришел вот на берег Рабы. Он уже раскаивался в случившемся, но кто в этом виноват? Если бы не Дэли, то он бы сегодня… Эх! Теперь все равно. Достаточно молчал он, по крайней мере, хоть один раз высказал громко то, что накипело у него на душе.

Мошойго поднимается, ищет зажигалку, потом, опираясь на палку, начинает взбираться по насыпи. Луна уже появилась на небе — идти стало легче.

Но что это с ним? Дыхание захватывает, голова кружится, перед глазами круги. Никогда еще такого не было. Может быть, воспоминания утомили его или стыд отнял последние силы?

Тяжело опираясь на палку и часто останавливаясь, добирается Мошойго до дому. Не знает он, что именно тут и ждет его последнее испытание.

В первой комнате сидят обе его дочери — Теруш и маленькая Пирошка, и во второй комнате тоже горит свет, и Мошойго видит, что там разговаривают его жена и Дэли.

— Это еще что? — закричал Мошойго. — В моем доме уже дочь распоряжается, приводит незваных гостей?!

— Нет, — сдержанно сказал Дэли, вставая, — я сам пришел. — Голос его потеплел. — Не сердись, браток, не знал я, не думал, что засела у тебя в душе заноза. Если бы я об этом догадался, то написал бы тебе или приехал, отпуск бы взял, чтобы тебя повидать, твою рану вылечить.

— Никаких ран нет у меня, никаких заноз нет! — огрызнулся Мошойго и пожал плечами. — Занимайся-ка ты лучше своими делами. — Испуганная жена вышла из комнаты. Мошойго посмотрел ей вслед и увидел, что на пороге стоит Пирошка. — Брысь отсюда, соплячка! — обрушился он и на дочь. — Отправляйся за матерью! Женщинам место на кухне. А ты садись, чего стоишь, — обернулся он к Дэли, подчиняясь обычаю гостеприимства.

Дэли сел с таким видом, будто пришел сюда для мирной беседы. Он вытащил кисет с табаком, аккуратно скрутил цигарку.

— Умница у тебя Пирошка, — заметил он, выпуская густой клуб дыма. — Пока я тебя ждал, она мне арифметические задачи решала: трудодни ваши подсчитывала.

Дэли посмотрел на стол, Мошойго проследил за его взглядом и увидел, что из-под старенького пенала, который еще до Пирошки принадлежал двум старшим детям Мошойго, торчит уголок красной книжки.

Мошойго схватил книжку и сунул в карман.

— Ну и что? — проворчал он. — У меня не меньше, чем у людей…

— А могло быть, и больше.

— Зачем? Я милости еще ни у кого не просил.

— Пирошка вот тут подсчитала, что на вас двоих приходится девяносто один трудодень… С этим, конечно, с голоду не помрешь, но для жизни маловато. Думалось мне, больше у тебя будет, когда ты вступал, браток… Думал, успокоишься ты, найдешь свое место. Не так вышло. Трещишь ты, шипишь, как гнилое дерево, никуда не годное, а ведь огнем мог бы гореть!

— Трепи языком, трепи, этому ты хорошо обучился.

— Не лучше, чем ты упрямиться. Когда ты наскочил на меня там, на собрании, я сначала подумал, что ослышался. По тебе, раз не можешь ты свои дела обделывать, состояние наживать, так пусть весь мир рушится, катится к черту?

— Брешешь! Я так не говорил!

— Но думал так!

— Вон! Вон отсюда! — заорал Мошойго.

На губах у него показалась пена, глаза застлал кровавый туман. Если Дэли скажет еще хоть слово, ярость разорвет Мошойго на части или набросится он на Дэли с кулаками. А Дэли, уже стоя на пороге, обернулся и сказал:

— Человек показывает себя не упрямством, а работой. Твоя беда в том, что ты сам себя на цепь посадил, силе своей развернуться не даешь, приставил ты к ней тюремщиком свою злобу. Меня ты винишь, на меня сердишься, а ведь крылья-то свои ты сам себе подрезал.

Скрипнула дверь, стукнула щеколда, затихли шаги. В комнате воцарилась пугающая, мертвая тишина. Мошойго почувствовал себя так, как когда-то давно на войне: был он тогда ранен, потерял сознание, а потом постепенно стал приходить в себя. В ушах у него звенело, в ногах ощущалась противная дрожь, земля качалась под ним.

«Точно в душу мне заглянул!» — подумал он и, казалось, ощутил, как сердце с силой заколотилось о ребра. Тут Мошойго не выдержал и уронил голову на стол.

Жена заглянула в дверь, но сейчас же попятилась, вытирая глаза передником. Знает она характер мужа; в таких случаях надо дать ему время успокоиться, отойти немного.

Но маленькая Пирошка думала иначе. Она смело вошла в комнату, мелкими шажками побежала в угол, стала что-то там искать, копаться, как мышонок. Щелкнула крышка шкатулки, той самой, из орехового дерева, где когда-то Мошойго держал деньги и куда теперь Пирошка складывала свои тетрадки. Девочка нашла то, что ей было нужно, поспешила к отцу, дернула его за рукав и защебетала:

— Посмотрите, папа, посмотрите же! Я это сама нарисовала!

Что за странная штука — человеческий характер! В другое время Мошойго отмахнулся бы от дочки — никогда не ласкал он ее, не баловал, не брал на руки, но теперь он послушно посадил ее себе на колени, склонился вместе с ней над тетрадкой.

Для того чтобы рассмотреть рисунок, сделанный толстым карандашом, чтобы прочитать крупные буквы, не нужны очки.

Мошойго увидел тракторы, целых три, похожие на спичечные коробки на колесах, и много странных фигурок, у каждой голова, как картошка, и тело, как вынутая из той же коробки спичка. И надпись: «Так работают у нас в кооперативе».

— Здесь мы сеем, здесь копаем, уже второй раз копаем, а здесь пашем, — старательно объясняла маленькая художница, водя по рисунку пальчиком.

Мошойго проследил за движением пухлого пальчика и только теперь увидел еще одну надпись. Внизу красными буквами с восклицательным знаком в конце стояло: «За мир!»

Мошойго вздрогнул, будто по нему пробежал электрический ток. Он крепче сжал плечики девочки и с беззлобной горечью зашептал ей в ухо:

— И ты… и ты против меня, пигалица?

Теперь Мошойго восстановил против себя весь кооператив, кроме разве своей семьи. Люди не знали причины его вспышки, не знали и того, что точит его вот уже более двух лет, и приняли его выкрики буквально; стали поговаривать, как ни парадоксально это звучит, что он хочет вернуть старое, что Петер Мошойго один из тех, о ком говорят и пишут, что они «враги мира». Знал ли об этом сам Мошойго? Не знал, хотя и заметил, что люди стали избегать его, а некоторые даже не здоровались с ним. Какая могла быть тому причина? Тут, конечно, не обошлось без происков Дэли, его одного может благодарить Мошойго за такое отношение к нему других членов кооператива. «Ну что же, как аукнется, так и откликнется», — сказал себе Мошойго и вообще перестал выходить работать на кооперативные поля.