Хороша «ваша милость»! Был надутый пузырь, а теперь лопнул, вот и все!

Придя к такому заключению, Мошойго отстранил с дороги Капчанди, как будто тот был не человеком, а вещью, и уселся за стол, бросив через плечо:

— Да, председатель я, выбрали… Ты чего же, мать, на стол не подаешь?..

Жена Петера Мошойго, преждевременно состарившаяся от непосильной работы и частых родов, маленькая, похожая на птичку, сильно взволнованная приходом незваного гостя, с возвращением домой мужа успокоилась, даже как будто помолодела. Она быстро поставила на стол тарелку с голубцами, а на другой тарелке подала нарезанную ломтиками ветчину.

Капчанди недоуменно моргал, глядя на Мошойго. Тут что-то не так. Этого не может быть! Откуда у вшивого батрака такое нахальство, такая спокойная самоуверенность? Как смеет это ничтожество так презрительно обращаться с ним, барином?

А Мошойго не только смотрел на витязя с презрением, он вел себя так, будто Капчанди и вовсе не было в комнате. Он взял ложку и начал преспокойно уплетать голубцы, будто Капчанди вообще на свете не существовало.

Кровь бросилась в голову вчерашней «вашей милости». Он постарался сдержаться, успокоиться, но это удалось ему лишь отчасти.

— Значит, это правда, что ты председатель, — сказал Капчанди и, не ожидая приглашения, подсел к столу. — Ну, а если это так, объясни мне, как вы посмели разделить мою землю?

— Это после того, как вы драпанули?

— Я? Кто вам сказал? Да у меня и удостоверение есть! Бежать мне, конечно, пришлось, но всего лишь до Шопрона. Там я и остался, жизнью рисковал, сопротивлялся…

— Знаю… Русским сопротивлялся…

— Ну, уж это…

— Послушайте, ваша милость! — прервал его Мошойго, не считая нужным вступать с ним в спор. — Вы были витязем, были нилашистом. Вы лично отправили рыть окопы под Фехерваром более двадцати человек. А сколько их вернулось обратно? Девять. Если бы вы даже были добрым человеком, если бы ваши батраки в бархатных камзолах ходили, то и тогда бы вы заслуживали того, что получили. Мы вас объявили врагом народа и записали это в протокол. А врагам народа земли не полагается, и все их имущество до последнего клочка земли подлежит экспроприации.

— А… а мои заслуги?

Мошойго попросту ничего не ответил ему, только отмахнулся, как от назойливой мухи: не видите, мол, я занят, обедаю, не желаю пустыми разговорами заниматься.

Капчанди немного подождал: может быть, одумается еще этот мужлан? Но Мошойго даже ни разу не взглянул в его сторону. Что оставалось делать? Капчанди нахлобучил картуз на голову, застегнул куртку и, отдуваясь и свистя, как плохо закрытая кастрюля, со злобой сказал:

— Что же, Петер, лишил ты меня имущества, но власть на тебе не кончается!.. Есть еще советы — областной и выше. Я докажу свою правоту, буду оспаривать ваше решение, подам иск. Больше половины моей земли и по сей день пустует, никто ее не обрабатывает… — И он ушел, хлопнув дверью.

— Ой, Петер! Ой, муженек! — запричитала жена. — Что ты наделал? Рассердил барина!

— Барина? Какой он тебе барин? — заорал на жену Мошойго, запихивая в рот кусок жирной ветчины. — Не вой! Чего воешь! Не знаешь, что ли: закатилось барское солнышко!

Но Капчанди и в самом деле не смирился, все пороги обил сначала в областном, а потом и в Национальном совете, писал прошения, показывал справку об участии в движении Сопротивления. Многого он не достиг, но Мошойго все же получил запрос: почему новые хозяева не обрабатывают полученную ими землю?

А у Мошойго и своих бед хватало. Разве недостаточно и того, что ил покрыл три хольда его пшеницы?

Опять отправился Мошойго в поле посмотреть на пшеницу, над ответом на запрос подумать. Да уж лучше бы он не ходил туда! Поле было покрыто блестящей черной коркой, редкие ростки, пробивавшиеся сквозь ил, походили на щетину, выросшую на щеках покойника. У Мошойго защемило сердце.

— Ложкой собирать мне, что ли, эту вонючую грязь? А ведь делать что-то надо! Не то и меня обвинят, что земля пустует, да и о хлебе на зиму для семьи надо подумать.

Мошойго задумчиво тыкал палкой в ил, машинально бороздил черную поверхность железным наконечником. И вдруг его осенило: борона здесь нужна! Именно борона, да потяжелее. Воздух пустить к корням, дать им возможность дышать!..

Мошойго и сам не понимал, как ему пришло в голову такое. Машинальный досадливый жест подсказал ему, как превратить горе в радость, убыток в прибыль.

А прибыль из этого получилась, да еще какая!

Даже самые лучшие удобрения не дали бы такого результата, как этот незваный гость — та самая «грязь», которую он так ругал. Пшеница выросла такая, что приезжали из центра любоваться ею. Но самой главной удачей было то, что засуха не оказывала никакого влияния на покрытую этой «грязью» землю. Сверху «грязь» бороздили трещины, но чуть глубже, если ее немного копнуть, она оставалась такой же блестящей и влажной и была похожа на тесто, когда оно плохо подходит и хлеб получается с закалом.

Что за пшеница выросла на удобренном «грязью» поле! Очень скоро она перегнала в росте пшеницу на соседних полях, которая не пострадала от паводка и была хороша. На поле у Мошойго пшеница стояла зеленой стеной, высотой почти в человеческий рост, гордо покачивая тучными колосьями, а на соседних — пожелтела и сникла от жары.

— Никак двадцать три центнера! — У Мошойго замер в руках карандаш, когда они вместе с инспектором взвесили собранное зерно и подсчитали средний урожай с одного хольда.

— Вы можете гордиться! Почет вам и награда, дядюшка Петер! — взволнованно говорил ему инспектор, очень болевший за честь своей области. — А Капчанди со своими кляузами пусть катится к черту!

Но Мошойго не было никакого дела ни до Капчанди, ни до обещанной награды. Его одолевали теперь заботы иного рода: он не знал, что делать с пшеничной рекой, так неожиданно хлынувшей к нему в дом. Когда чердак был наполнен, пшеницу начали ссыпать в кухню, потом в комнату, домашние ходили по колено в зерне, а спали во дворе под тутовым деревом.

Наконец пшеницу рассыпали по мешкам. Инфляция кончилась, пшеница была в то время дороже золота, и Мошойго купил на вырученные деньги такого коня, который, как говорится, копытами звезды с неба сшибает. А на месте старого плетеного шалаша за домом, служившего хлевом, выросла конюшня. Мошойго занялся извозом, а неожиданную удачу решил сделать постоянной. Весной он уже сам таскал «грязь» на свое поле.

От этой работы он чуть не надорвался. Теперь его пшеница была посеяна на другом участке, подальше от реки, а его жена, сын и старшая дочь проклинали ту минуту, когда Мошойго уверовал в «грязь». Однако мучились они не зря: семья Мошойго опять собрала около двадцати центнеров с хольда, а соседи, которые еще недавно смеясь показывали пальцем на выпачканных в грязи Мошойго, теперь кусали себе локти от зависти.

Да и как было не завидовать?! В конюшне у Мошойго рядом с Ленке уже стоял Пейко, в хлеву хрюкали шесть откормленных свиней, а сам Мошойго целую зиму занимался извозом — возил камни для общества по борьбе с наводнениями. И если кто-нибудь из соседей, встретясь с ним на ярмарке или во время праздника сбора винограда, говорил не без ехидства: «Везет же некоторым!» — Мошойго презрительно смотрел на него, а сам думал: «А почему мне не должно везти? На то у меня и голова на плечах, да и руки умелые».

Не будем подробно описывать, чего стоил семье Мошойго этот успех. Достаточно сказать, что его жена, маленькая, слабая женщина, таяла прямо на глазах. Она украдкой растирала спиртом ноющие суставы: боль, особенно при перемене погоды, сводила ее с ума. Старший сын Балинт не захотел нести вместо отца, занимавшегося извозом, всю тяжесть хозяйственных забот и, отслужив срок в армии, поступил в офицерское училище. Дочь Теруш собиралась поступить на курсы воспитательниц детских садов — она очень любила детей, но отец воспротивился этому и возложил на нее множество хозяйственных дел. Некоторое время она молчала, но когда отец поручил ей еще уход за тридцатью гусями, взбунтовалась: