ВОЙНА И ТО, ЧТО ИЗ ЭТОГО СЛЕДУЕТ Эти толпы стучащих ногами теней: Этот темный холодный вокзал Вербери. Наш состав на погрузке стоял до зари, Принимая орудья, котлы, и мешки, и людей. Вел погрузку один лейтенант завитой. Он кричал и ругался всю ночь напролет, Оттого что погрузка так долго идет И снаряды взрываются над головой. Отправленье. Бог знает куда. Как во сне. Будем долго скользить вдоль черты огневой. Это все перестанет казаться игрой. Дожидаются смены ребята в огне. Эшелон наш идет неуклонно на юг, По пустынным полям, под крылом темноты. Спят в вагонах солдаты… Раскрытые рты… Сны, тяжелые из-за дыханий вокруг. Поезд сделает крюк, чтоб объехать Париж, На запасном пути простоит до утра. Наконец паровоз закричит, что пора, И вагоны потащат кресты своих крыш. На восток повернем и доставим туда Груз отличного мяса, товар молодой. А воронки уже затопило водой, И гангренами пахнет гнилая вода. За девчонками бегающий паренек Не вернется… А мне доведется взглянуть На открытое сердце, на рваную грудь… Не вернется и старый картежный игрок. Одного разорвет пополам в этот раз, А другого контузит упавший снаряд. Ты же, татуированный старый солдат, Ты останешься жить — без лица и без глаз. Торопись, эшелон, не жалей ни о ком. Видишь, искры последние слабо горят. В страшном танце трясет задремавших солдат. Пахнет потом, шинельным сукном, табаком. Ваши страшные судьбы мерещатся мне, Обрученные с мукой, земли женихи. В цвет рыданий окрасили вас ночники. Обреченные ноги еще шевелятся во сне. Начинается день. Кто-то вдруг потянулся, привстал. Остановка внезапная. Кто-то напиться зовет. Кто-то громко зевает — у него еще зубы и рот. — У моста Минокур, — запевает капрал. Но граниты уже размышляют о том, Как писать имена ваши золотом лет, И из памяти стерся любви вашей след… Вы уже существуете, лишь затем чтоб погибнуть потом. * * * Садовники просеивают кости, Лужайки меж могилами копая. Под камнями Арраса — наши гости Лежат навек — сыны другого края. Меж них мой дядя. Слышно ли в могилах, Как соловей поет в начале мая? Меж ними и меж теми, кто любил их, Ла-Манш грустит и плачет без ответа, Соединить два берега не в силах. О запах Африки на кладбище Лоретта! Там крепко спят солдаты из Марокко. На них забвенье, как бурнус, надето. Уже песками раны засосало, И оборвались жалобы до срока. А пальм в Па-де-Кале и нет и не бывало. Дыханье черных вин о утра встает высоко. И ветер давит ягоды ногами, И, словно кровью, ноги пахнут соком. Покойтесь же под белыми крестами В полях разграбленных, непрошеные гости, Уложенные, убранные нами. Мы привели в порядок ваши кости. О призраки, покойтесь, отдыхайте Под плитами, в могилах, на погосте. Отныне вновь сердец не разбивайте, У очагов местечка не просите, Под окнами ночами не вздыхайте. Детей, идущих в школу, не ловите, Живых не троньте — сладок теплый сои их. Дыханьем ледяным их не будите. Не спугивайте легкий шаг влюбленных, Ночные тени, птичьи голоса. Пусть скроет пары тень дерев зеленых. Пусть на могиле травы и роса, Мох и покой… Опять цветут сады, И снова поднимаются леса. У миртов есть цветы, у лавров есть плоды. О счастье, браконьер, ловушки ставь скорей! Владеют мирты языком звезды, Всю ночь они ведут беседы с ней, И ваш грядущий день я в муках предрекаю. Стал глубже океан, и парус стал белей, И благо тем светлей, чем зло черней.           Я вспоминаю… * * * Итак, через Велль опять Наш пролегает путь. Свежих рвов не пересчитать, В лица мертвым не заглянуть. Может, я их смогу узнать? Эшелон, помедли чуть-чуть. Вот этот… Его я знал. Он, когда загремел гром, На своей окарине играл На посту сторожевом. Смерть сразила его наповал В сумасшедшем разбеге своем. Помню хрупкого малыша. На колени он встал у воды. Улетела его душа, Как из клетки, в иные сады. Мы у зарослей камыша Набрели на его следы. Эта надпись — она о чем? Я никак не могу понять… Что ей в имени скромном моем? Я читаю его опять… Вот могила моя под холмом. Кто ее поспешил занять? Кто он? Я понять не могу… От того рокового дня Шесть недель на чужом берегу, Немоту и покой храня, Он лежит, упав на бегу, Тот, убитый вместо меня.