* * * Обо всем напрямик, безо всяких прикрас, О друзьях, о любвях говорить я готов.           Лики мира, раскрыть бы мне вас           В озареньи двадцатых годов, Я бы вспомнил тебя, позабытый маршрут. Сколько памятных знаков в себе ты хранишь!           Сделай шаг — и шаги поведут           Через тот позабытый Париж. От конца до конца, через город и ночь, Сквозь себя этот путь нас привел бы к заре,           Запыхавшихся так, что невмочь,           Проигравших в своей же игре. Научившихся бранью на брань отвечать, Предлагая взамен философий мечты,           Там, где люди старались молчать,           Накричавшись до хрипоты. О неистовый мир из соломы и слов, Не могу разобраться, где жизнь и где бред.           Столько вредных дурных сорняков           На пути, где оставил я след. Это время — его не понять уже мне. Цели нет у того, кто не видит огня.           Память — пепел и тень на стене,           Тень, которая дразнит меня. К этим первым часам обращаю я взгляд: Сумасшедшие жесты, неистовый крик,           Сумасшедшего света каскад.           Кем же впрямь были мы в этот миг? Вижу вас, о друзья этих памятных дней! Сколько раз между нами гремела гроза,           Но дрожит моя память, и в ней           Сохраняются ваши глаза. Мы, как хлеб, меж собой разделили рассвет. Ах, какая весна была! Утро земли!           Правота и ошибки тех лет           Это утро затмить не могли. Примем просто события, преображавшие нас… Гаснет ненависть, бурям проходит пора.           Проясняется небо в свой час.           За ночами приходят утра. Даже если все это вас только смешит, День грядущий судьбу нам готовит одну.           Он навеки рассказы хранит           Про минувшую нашу весну. СЛОВО «ЖИЗНЬ» Я слышу — теплый летний дождь полощет ивам волоса. То будят, то наводят сон серебряные голоса. Далекий дом моей мечты, дом в птичьих криках, где ты? Я спутал завтра и вчера, как будто тело и трико. У ночи пара мягких лап, и память видит далеко, Так ясно, будто бы в воде отражены предметы. Как будто свет воскресных дней одни остался от педель, Сады далеких детских лет ветвями раздвигают хмель, И юноше свой изумруд показывает море. Жестокий августовский зной не колыхнется над тобой, Но ты не думаешь о нем, перед тобой раскрытый том — Читаешь Гете в первый раз, в траве, на косогоре. Вот вдоль канала ты идешь в густой каштановой тиши, Давя каштанов кожуру. Вокруг ни звука, ни души. Лишь пьют алжирское вино бурлаки у плотины. Глухой деревней ты идешь. Глядит, примолкнув, молодежь. И запах пива и муки стоит в харчевне у реки, И пахнут прачечной белья суровые холстины. В нем смысл жизни? Ты куда, грызя черешни на ходу? В Сольес? Но девушки тебе знак не дадут — мол, жди в саду. И лошади той не видать, что норию вертела. Ты даму в желтом вспомнить рад. В качалке, взятой напрокат, Она качалась, ты стоял, и наконец-то руку взял, Как город, штурмом, и на ней колечко заблестело. Ты вспоминаешь или нет умершую в семнадцать лет? Она была бледна, как мел. Отец весь день над ней сидел. Тебе осталось — навсегда убраться, как чужому. В чем смысл жизни? Может быть, так ящерицы могут жить? Не только в Моцарте ведь суть. Пошлете сердце в дальний путь, Но не заставите его забиться по-иному. Со всех сторон грозят враги, но ты идешь назло врагам. «Друзьям природы» вопреки Тироль прошел ты по снегам. По горизонту небеса алели безрассудно. Над Австрией самоубийц — как перед бурей черных птиц. Карманы и душа пусты, но вот в Берлин приходишь ты, Живешь там у зеленщика бессмысленно и скудно. О, этот город был в тот год, как остров в сердце страшных вод. Когда бы не было вокруг опасностей, акул и вьюг, Морские острова чудес не знаю чем бы стали. Ах, в сентябре Шарлоттенбург! Ах, наш берлинский Монпарнас! Мы проводили вечера, беседуя в тени террас. Американские друзья, о них вы вспоминали? Быть может, Иерусалим? Вот-вот Самсон обрушит храм. У каждой станции метро народ толпится тут и там, И пивом горечи людской дома полны до края. Вдруг — в муравейнике огонь или в курятнике лиса — Полиция рванулась с мест, сирен завыли голоса. Нет, человеку во плоти ужасна жизнь такая. В ней есть какой-то зуб больной — вокруг него гнездится гной. И ясно видит разум твой, что ограничен он стеной. Чтобы уйти от этих мук, куда податься надо? Домой вернуться? Где твой дом? Скорей уехать? Но куда? На Белой площади друзья в картишки режутся всегда И говорят, что есть у них союзники из ада. В чем смысл жизни ты найдешь? И где в нем правда, где в нем ложь? Как средь намазанных холстов, ты в этом городе живешь. На черном рынке стоят грош и марки и идеи. Париж. Пассажи и сады… Париж глубоко потрясен. Зачем снесли Cité des Eaux, бегущий к Сене на поклон? Где изгороди и цветы? Где тайные аллеи? О женщина, нам сердце ты истеребила в лоскуты, И сохранились в нем одни сухие, мертвые цветы Да свет притонов в тех садах владений Калиостро. Какой-нибудь случайный миг остался в сердце навсегда: Акаций острый аромат, и Сены темная вода, И еле слышный гул метро под низким сводом моста. Когда случалось, что меж нас ложилась наземь чья-то тень, Казалось, не наступит ночь, он бесконечен, этот день, И нет желанной темноты, чтоб нас соединила. Три года я тебя искал, подруга яркая моя. Ты в затемнении была луной и солнцем для меня, И долго терпкий аромат та комната хранила. Ты отступала от меня, ты уходила навсегда, Ты утонула в зеркалах, и не осталось ни следа От черной королевы и от белой королевы. Какая странная любовь! Все кончено, а жалоб нет. Вдруг наступила тишина, погасла музыка, как свет. Гораздо позже боль в груди почувствуешь ты слева. В чем смысл жизни, наконец? В противоречьях без конца? Прохожие на мостовой… Взгляд… Выражение лица… Как будто бесконечный фильм проходит на экране. Проговорили мы всю ночь. Я с ним поехал на вокзал. Ноль Элюар Париж и жизнь неярким утром покидал. Мне в этом фильме навсегда запомнилось прощанье. Прощай, прощай! Вернешься ль ты когда-нибудь и Сарселль-Сен-Брис? Твой свежевыкрашенный дом в Итаке ждет тебя, Улисс, Пока вкруг твоего челна шумят ветра отваги. От всех тревог, от всех сирен атолловый уводит путь. О ярмарки! О карусель! Увидишь ли когда-нибудь, Как гёрлс Гертруды Гофман перекрещивают шпаги. Тебе на улице Мартир не увидать зарю в окне. Не возвращайся в этот мир. Твой город гибнет, он в огне! Ты был жнецом, бросай же серп, ступай несжатым лугом. Ты, уезжая, мне сказал: «Я пересудов не хочу О том, куда и почему…» Я им в ответ захохочу! Я болтовни не допущу. Я буду верным другом. О милые мои друзья! Тот красный занавес упал. Я видел — в небе над мостом огонь бенгальский догорал. Бежала лодка по реке вперед, в морские дали. Июль. Ты помнишь ли, Дено, был бал еврейской бедноты. Влюбленных бедных ты жалел, искавших тщетно темноты. Четырнадцатое число… Беседа о Нервале. Он говорил: «Любовь — нарыв, что горло режет пополам». А из Америки в те дни Ивонна Жорж вернулась к нам С натруженною песней птиц, летевших издалека. Эпоха, полная тревог, ступили мы за твой порог. Большое сердце всей земли во мраке слышно издали. Свой дерзкий флаг Абд-эль-Керим возносит над Марокко. В нем смысл жизни? Был ли он? Иль только вальс да краковяк? Откуда этот черный пес? Кругом молчание и мрак. Иуда иду я? Что люблю? Не зеркало ли в раме? Раскрашивает ставни мир, он весь, Голландия, как ты. Земля решила хоть зимой передохнуть от вас, цветы. И я решил взглянуть назад усталыми глазами.