Или:
Слабыми рукамиВдоль перил витых,Слабыми шажкамиС лестничек крутых.Не трубили зорюС крепостной стены,В небесах ЕгорийНе разжег войны…Или:
В серебряном нагрудничке,И кольчики занятные.А ничего, что худенький, —На личико приятненький……Быстро — руки, вниз — ресницы,В одной юбке легкой, летней —То плетуньи кружевницыДень и ночь сплетают сплетни……Стоит полоняночкаНа башенной вышечке.Связалась, беляночка,С тем самым, с мальчишечкой…И отличные параллелизмы:
И вижу еще я, —Речет сам не свой, —Что плачет смолоюДубок молодой.Ветвями облапит,Как грудку — мне — стан,И капит, и капитСлезой на кафтан.Xороший Царь у Марины:
Веселитесь, наши верные народы!Белогривый я ваш Царь, белобородый.Круговой поднос, кумачевый нос,Мне сам черт сегодня чарочку поднес.Веселитесь, наши руки даровые!Все хлеба я ваши пропил яровые!Коли хлеба нет, будем есть овес:Напитаемся — и личиком в навоз……Руxай-руxай, наше царство разваленное!Красный грянь петух над щами несолеными!Красный грянь петух: Царь-кумашный носВсе, как есть, свое именьице растрес!Вот еще в другом роде:
Черным словом, буйным скокомНе грешил я на пиру.На крыльце своем высокомДай ступеньку гусляру…Море:
Оx, стакан твой полный,Голубые волны!Оx, медок в нем ценный,Чересчур уж пенный!Выпьешь, ничего неСкажешь, — мед хваленый!Оx, твой ужин нонеВесь пересоленый.Итак, несмотря на ряд провалов, капризов, странных стиховых причуд, вроде четырех строк, одна за другой кончающихся одним и тем же словом,[268] несмотря на непонятность приема, на необычность этого говорка, — все-таки поэма эта маленькое событие в нашей поэзии. Она по-своему удалась Марине, — удалась этой удалью, силой, единством.
«Ремесло», однако, гораздо лучше поэмы. Там есть прямо отличные стиxи. К сожалению, надобно сказать, что темой почти всей книги являются настроения высоко белогвардейские. Правда, они очень смягчены чисто женским к ним отношением, но все-таки как-то больно видеть, как человек отрывается от родины, отрекается от Москвы — собственно, неведомо во имя чего. Конечно, революционный ригоризм наш теперь малость поостыл, и можно понять женское сердце, жалеющее расшибленную белогвардейщину. Можно вообразить себе романтику этого гиблого места, но все-таки вспоминается А.К.Толстой, когда-то тоже любивший русский стиль:
Садко, мое чадо, на кую ты статьО псе вспоминаешь сегодня,На что тебе грязного пса целовать, —На то мои дочки пригодней![269]Верно, конечно, — по Толстому опять-таки, — что наши московские дочки «колючи, как ерши», и с ними «сожительство трудно», но не стоит ли попробовать и есть ли какой смысл убивать свой лиризм и песню на эту безотцовщину, в конце концов, просто жалкую. Тем паче, что надежд на белых у Марины уже никаких не осталось, — «добровольчество — добрая воля к смерти»,[270] пишет она. Тем паче, что она отлично и горячо умеет говорить о революции:
Волчьими искрамиСквозь вьюжный мех —Звезда российскаяПротиву всех!Отцеубийцами —В какую дичь?Не ошибиться бы,Вселенский бич!«Люд земледельческий,Вставай с постелею!»И вот с расстрельщикомБредет расстрелянный,И дружной папертью:— Рвань к голытьбе:«Мир белоскатертный,Ужо тебе!»[271]Но как же мы-то, в СССР, сможем подойти к этаким вот стихам о революции, навеянных непонятной и истерической смесью ненависти с рыдающей жалостью? Или вот эта горечь изголодавшейся Москвы блокадного времени, несчастной страны, которая карабкалась окровавленными ногтями, чтобы выползти из той «романтики», куда ее усадили Маринины закордонные беленькие приятели:
Слезы — на лисе моей облезлой!Глыбой — черезплечные ремни!Громче паровозного железа,Громче левогрудной стукотни —Дребезг подымается над щебнем,Скрежетом по рощам, по лесам.Точно кто вгрызающимся гребнемРазом — по семи моим сердцам!Родины моей широкоскулойМатерный, бурлацкий перегар,Или же — вдоль насыпи сутулойШепоты и топоты татар.Или мужичонка, нб круг должный,Зб косу красу — да о косяк!(Может, людоедица с ПоволжьяСклабом — о ребяческий костяк?)Аль Степан всплясал, Руси кормилец?Или же за кровь мою, за труд —Сорок звонарей моих взбесились —И болярыню свою поют…Сокол — перерезанные — путы!Шибче от кровавой колеи!— То над родиной моею лютойИсстрадавшиеся соловьи.вернуться268
В качестве примера см. части «Встреча третья и последняя» и «Ночь последняя».
вернуться269
Из стихотворения А.К. Толстого «Садко».
вернуться270
Эпиграф к стихотворению «Посмертный марш».
вернуться271
Из стихотворения «Переселенцами…»