С Я тщетно ищет места. — Не в Россию же мне ехать?! где меня раз (на радостях!) и — два! — упекут. Я там не уцелею, ибо негодование — моя страсть (а есть на что!)
Саломея милая, у Вас нет последнего № N R F с исповедью Мирского?[684] Если да — пришлите, мне он необходим хотя бы на час.
Вера[685] разошлась с П П и сейчас где-то на Юге, у сестры Д П, куда уехал и он. У меня по поводу всего этого — свои мысли, невеселые.
Аля в Бретани, лето у меня каторжноватое, весь день либо черная работа, либо гулянье с Муром по дождю под непрерывный аккомпанемент его рассуждений об автомобиле (-билях) — марках, скоростях и пр. Обскакал свой шестилетний возраст (в ненавистном мне направлении) на 10 лет, надеюсь, что к 16-ти — пройдет (выговорится! ибо не молчит ни секунды — и все об одном!)
Целую Вас, иждивение получила, спасибо за все.
М.
Meudon (S. et O.)
10-го сентября 1931 г.
2, Av Jeanne d’Arc
Дорогая Саломея,
Наши письма — как часто — разминулись (встретились). А сейчас пишу Вам вот по какому делу: приехал из Берлина — работать в Париже — известный в России художник Синезубов[686] (ряд картин в Третьяковке и в петербургском Музее бывш Алекс III), преподаватель Вхутемаса (московское) Училище Жив и Ваяния) — вообще guelgu’un.[687] Я его хорошо знаю с России.
И вот, французы приписали ему в паспорте «sans possibilitй de renouvellement»[688] визу, кая истекает 20-го Октября. Он в отчаянии, ему сейчас 38 лет — и с 18-ти рвался в Париж. Я его хорошо знаю, он никакой не большевик, просто художник, и — страстный художник.
Из разговоров выяснилось, что ему принадлежит последний портрет Татьяны Федоровны Скрябиной, сестры Шлецера, портрет которой он тогда же в Москве (1921 г.) подарил Марин Александровне Шлецер, матери Татьяны и Бориса Федоровичей, она должна это помнить, но Б Ф может этого не знать. (Т Ф писал уже умершей.) Не помог ли бы ему Б Ф с визой? И — может ли? Если ли у него связи с французами? Наверное же?
Его мать тогда предлагала Синезубову за портрет деньги и любую вещь на выбор, — он конечно ничего не взял.
Он — абсолютно-благороден, я за него ручаюсь во всех отношениях. Ему необходимо помочь.
Так вот: не сообщите ли Вы мне адрес Б Ф и не поддержите ли моей просьбы? Вас он ценит и любит, а Вы мне верите.
Столько бед вокруг, милая Саломея, что забываешь о своих.
Целую Вас.
МЦ.
16-го сентября 1931 г.
Meudon (S. et О.)
2, Avenue Jeanne d'Arc
Дорогая Саломея,
Прежде всего — в ответ на Ваше «и совсем не чувствую себя счастливой» —
На свете счастья нет, но есть покой и воля[689]— воля, которую я, кстати, всегда понимала как волю волевую, а не как волю-свободу, как, нужно думать, понимал сам Пушкин — и которой тоже нет.
Во-вторых: милая Саломея, ну и зверски же Вы молоды и зверски же счастливы, чтобы этот порядок вещей: совсем не чувствовать себя счастливым — чувствовать непорядком вещей!
Очень Вас люблю и — чту, если не гораздо больше, то (у меня) гораздо реже: Вы мне бесконечно-нравитесь. (Лестно — на шестом году знакомства?)
Но — в чем дело с не-совсем-счастьем или совсем-не-счастливостью?
От души хочу Вас видеть — и давно, но — дела у нас сейчас (и давно!) такие, что нет ни на что, живем заемами (займами?) в 5 и 10 фр., в городе я не бываю никогда, предоставляя прогонные С Я, которому нужнее — ибо ищет работы и должен видеть людей.
Это не намек на иждивение, дорогая Саломея, наоборот: хочу просить Вас не давать мне его до 1-го, а 1-го выдать сразу за сентябрь и за будущий Октябрь, чтобы было основание к терму (1-го — 1200 фр.), к мы иначе никогда не выплатим.
Надеялась на Commerce (франц Мулодец) и на Волю России (История одного посвящения) — Commerce не взял, а В России встала — и сдвинется ли? Дело в том, что печатай я то, что пишу — мы приблизительно могли бы жить. Но меня не печатают нигде — что же мне делать?!
Нынче утром послала на Ваш адр письмо Мочульскому с вот какой просьбой: он друг переводчика Шюзвиля, а Шюзвиль участник некоего изва Bossard и кроме того знал меня 14-летней гимназисткой в Москве (я тогда писала французские стихи, а Шюзвиль — кажется — русские), словом Шюзвиль всячески ко мне расположен, но к сожалению «трусоват был Ваня (Jean Chuzeville!) бедный»,[690] боится «новых» стихов, — так вот мне нужно, чтобы Мочульский замолвил слово за моего Мулодца, напирал не на его левизну, а народность (эпичность). Я сейчас обращаюсь за помощью ко всем, есть даже целый план моего спасения (NB! я как тот утопающий, который с берега смотрел как его же спасают — честное слово! полное раздвоение личности) — С Я Вам этот план сообщит, ему вообще очень хочется и нужно с Вами повидаться — сообщите когда.
А с Д П угадали — кажется женится и (пока что) на Вере, во всяком случае Сские разошлись и В у сестры Д П где-то на юге.
Пишу хорошие стихи.
До свидания, дорогая Саломея, жду ответа: согласны ли с иждивением и — когда можно будет С Я Вас повидать.
В пятницу у меня будет Синезубов, передам ему все относительно Vogel’я[691] и паспорта, огромное спасибо. Вы его спасаете.
Целую Вас.
МЦ.
30-го сент 1931 г.
Дорогая Саломея,
Завтра (1-го) у нас терм, но у нас отсрочка на еще несколько дней. Если можете прислать иждивение — ния (сентябрь и октябрь) до 5-го, буду Вам бесконечно-благодарна. Очередная консьержка ушла и получает сама хозяйка, а с ней лишний раз встречаться — омерзение.
Вернулась из Бретани Аля с множеством зарисовок, гораздо лучше тех, что Вы видели на стене. Заставляет лизать все свои вещи (вплоть до чемодана), чтобы (мне) почувствовать, какое море соленое.
вернуться684
Речь, вероятно, идет о статье Д. П. Святополк-Мирского «История одной эмансипации», опубликованной в № 37 «Nouvelle Revue Francaise».
вернуться685
В. А. Сувчинская.
вернуться686
Синезубов Н. В.
вернуться687
Важная персона (разг., фр.).
вернуться688
«Без возможности возобновления» (фр.).
вернуться689
Из стихотворения А. С. Пушкина «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…» (1834).
вернуться690
Начальная строка стихотворения А. С. Пушкина «Вурдалак»
вернуться691
Вожель.