Он снова речь ведет,— как бы вдали, Хотя пред нами взор его блестящий, В котором все созвездья свет зажгли.  Он говорит: «Вы помните, все чаще Вам скучно становилось между вод, И смутно от дороги предстоящей.  Но раз попали вы в водоворот, Вам нужно было все вперед стремиться, И так свершать круги из года в год.  О, мука  в беспредельности кружиться, Кончать, чтоб вновь к началу приходить, Желать, и никогда не насытиться!  Все ж в самой жажде вам была хоть нить, Был хоть намек на сладость обладанья, Любовь была в желании любить.  Но в повтореньи гаснут все мечтанья, И как ни жди, но, если тщетно ждешь, Есть роковой предел для ожиданья.  Искать светил, и видеть только ложь, Носить в душе роскошный мир созвучий, И знать, что в яви к ним не подойдешь.  У вас в душе свинцом нависли тучи, И стал ваш лозунг — Больше Никогда, И даль закрылась пеною летучей».  «Куда ни глянешь—зыбкая вода, Куда ни ступишь—скрытое теченье, Вот почему вы мертвы навсегда».  И вспомнив наши прежние мученья, Мы ждем, чтоб наш казнитель и судья Дал внешнее для них обозначенье.  Он говорит: «В пустынях бытия Вы были—ум до времени усталый, Не до конца лукавая змея. И демоны вас бросили на скалы, И ввергли вас в высокую тюрьму, Где только кровь как мак блистает алый,—  А все другое слито в полутьму, Где, скукою объяты равнодушной, Вы молитесь убийству одному.  Молитесь же!» И наш палач воздушный, Вдруг изменяя свой небесный вид, Встает как Дьявол, бледный и бездушный,—  Того, другого между нас разит, Лишь манием руки, лишь острым взглядом, И алый мак цветет, горит, грозит.  И мы, на миг живые — с трупом рядом, Дрожим, сознав, что мы осуждены, За то, что бросив Рай с безгрешным садом,  Змеиные не полюбили сны.

ЧЕРНЫЙ И БЕЛЫЙ

Шумящий день умчался к дням отшедшим. И снова ночь. Который в мире раз? Не думай — или станешь сумасшедшим.  Я твой опять, я твой, полночный час. О таинствах мы сговорились оба, И нет того, кто б мог расторгнуть нас.  Подвластный дух, восстань скорей из гроба, Раскрыв ресницы, снова их смежи, Забудь, что нас разъединяла злоба.  Сплетенье страсти, замыслов, и лжи, Покорное и хитрое созданье, Скорей мне праздник чувства покажи.  О, что за боль в минуте ожиданья! О, что за блеск в расширенных зрачках! Ко мне! Скорее! Ждут мои мечтанья!  И вот на запредельных берегах Зажглись влиянья черной благодати, И ты со мной, мой блеск, мой сон, мой страх.  Ты, incubus таинственных зачатий, Ты, succubus, меняющий свой лик, Ты, первый звук в моем глухом набате.  Подай мне краски, верный мой двойник. Вот так. Зажжем теперь большие свечи. Побудь со мной. Диктуй свой тайный крик.  Ты наклоняешь девственные плечи. Что ж написать? Ты говоришь: весну. Весенний день и радость первой встречи.  Да, любят все. Любили в старину. Наложим краски зелени победной, Изобразим расцвет и тишину.  Но зелень трав глядит насмешкой бледной. В ночных лучах скелетствует весна, И закисью цветы мерцают медной. Во все оттенки вторглась желтизна, Могильной сказкой смотрит сон мгновенья, Он — бледный труп, и бледный труп — она.  Но не в любви единой откровенье, Изобразим убийство и мечту, Багряность маков, алый блеск забвенья.  Захватим сновиденья налету, Замкнем их в наши белые полотна, Войну как сон, и сон как красоту.  Но красный цвет нам служит неохотно, Встают цветы, красивые на вид, Ложатся трупы, так правдиво-плотно,—  Но вспыхнет день, и нас разоблачит, Осенний желтоцвет вольется в алость И прочь жизнеподобие умчит.  На всем мелькнет убогая усталость, В оттенках — полуглупый смех шута, В движеньях — неумелость, запоздалость.