«Мне снятся караваны…»

Мне снятся караваны, Моря и небосвод, Подводные вулканы С игрой горячих вод.  Воздушные пространства, Где не было людей, Игра непостоянства На пиршестве страстей.  Чудовищная тина Среди болотной тьмы, Могильная лавина Губительной чумы.  Мне снится, что змеится И что бежит в простор, Что хочет измениться — Всему наперекор.

«Я полюбил свое беспутство…»

Я полюбил свое беспутство, Мне сладко падать с высоты. В глухих провалах безрассудства Живут безумные цветы.  Я видел стройные светила, Я был во власти всех планет. Но сладко мне забыть, что было, И крикнуть их призывам: «Нет!»  Исполнен радости и страха, Я оборвался с высоты, Как коршун падает с размаха, Чтоб довершить свои мечты.  И я в огромности бездонной, И убегает глубина. Я так сильнее — исступленный, Мне Вечность в пропасти видна!

ГЛАЗА

Когда я к другому в упор подхожу, Я знаю: нам общее нечто дано. И я напряженно и зорко гляжу, Туда, на глубокое дно.  И вижу я много задавленных слов, Убийств, совершенных в зловещей тиши, Обрывов, провалов, огня, облаков, Безумства несытой души.  Я вижу, я помню, я тайно дрожу, Я знаю, откуда приходит гроза. И если другому в глаза я гляжу, Он вдруг закрывает глаза.

СКВОЗЬ СТРОЙ

Вы меня прогоняли сквозь строй, Вы кричали: «Удвой, и утрой, В десять раз, во сто раз горячей, Пусть узнает удар палачей».  Вы меня прогоняли сквозь строй, Вы стояли зловещей горой, И горячею кровью облит, Я еще, и еще, был избить.  Но, идя как игрушка меж вас, Я горел, я сгорал, и не гас. И сознаньем был каждый смущен, Что я кровью своей освящен.  И сильней, все сильней каждый раз, Вы пугались блистающих глаз. И вы дрогнули все предо мной, Увидав, что меж вас — я иной.

В ЗАСТЕНКЕ

Переломаны кости мои. Я в застенке. Но чу! В забытьи, Слышу, где-то стремятся ручьи.  Так созвучно, созвонно, в простор, Убегают с покатостей гор, Чтоб низлиться в безгласность озер.  Я в застенке. И пытка долга. Но мечта мне моя дорога. В палаче я не вижу врага.  Он ужасен, он странен, как сон, Он упорством моим потрясен. Я ли мученик? Может быть он?  Переломаны кости. Хрустят. Но горит напряженный мой взгляд. О, ручьи говорят, говорят!

В ДОМАХ

                    М. Горькому

В мучительно-тесных громадах домов Живут некрасивые бледные люди, Окованы памятью выцветших слов,      Забывши о творческом чуде.  Все скучно в их жизни. Полюбят кого, Сейчас же наложат тяжелые цепи. «Ну, что же, ты счастлив?» — «Да что ж… Ничего…»      О, да, ничего нет нелепей!  И чахнут, замкнувшись в гробницах своих. А где-то по воздуху носятся птицы. Что птицы? Мудрей привидений людских      Жуки, пауки и мокрицы.  Все цельно в просторах безлюдных пустынь, Желанье свободно уходит к желанью. Там нет заподозренных чувством святынь,      Там нет пригвождении к преданью.  Свобода, свобода! Кто понял тебя, Тот знает, как вольны разливные реки. И если лавина несется губя,      Лавина прекрасна навеки.  Кто близок был к смерти и видел ее, Тот знает, что жизнь глубока и прекрасна. О, люди, я вслушался в сердце свое,      И знаю, что ваше — несчастно!  Да, если бы только могли вы понять… Но вот предо мною захлопнулись двери, И в клеточках гномы застыли опять,      Лепечут: «Мы люди, не звери».  Я проклял вас, люди. Живите впотьмах. Тоскуйте в размеренной чинной боязни. Бледнейте в мучительных ваших домах.      Вы к казни идете от казни!