Дайте ж клятву, что не встретит Лютый враг сопротивленья. В Судный день цари ответят За напрасные сраженья“. 24 Что ж вельможам оставалось? Поклялись, ломая руки! Кто к стране имеет жалость, И позор снесет, и муки. Били в грудь себя картвелы, Говорили: „Боже правый, День придет — за это дело Враг ответит нам кровавый!“ Но гонца уже к татарам Их владыка посылает: „Встань, явись перед сардаром И узнай — чего желает. Коль ему Димитрий нужен — Я иду к нему навстречу“. Поскакал гонец, послушен, И с такой вернулся речью: „Царь, враги идут лавиной, Их сардар в сраженье гонит. Но коль ты придешь с повинной, Он страны твоей не тронет“. И сказал Димитрий снова: „Коль страна моя спасется, Значит, ныне кровь царева Понапрасну не прольется“. И поехал он к татарам, Непреклонный и могучий, И предстал перед сардаром, И сказал: „Бери и мучай!“ И накинулись, как звери, На владыку басурмане, И пред ним открылись двери Беспримерных испытаний. 25 Царь, измученный в дороге, Должен к хану был явиться. Словно волк в своей берлоге, Ждал владыку кровопийца. „Как ты смел, — спросил он важно, — Быть с моим злодеем вместе? Отвечай и знай, бесстрашный, Что настало время мести. Говорю тебе заране: Будешь ты лежать в могиле. Помни: это наказанье Отменить аллах не в силе. Но покуда совершится Изреченное судьбою, Ты обязан повиниться, Как преступник, предо мною“. Царь сказал: „Побойся бога, Быть судьей моим тебе ли? Не кичись, что стран ты много Захватить сумел доселе! Нет, моих страданий повесть Пред тобой я не открою. Будет собственная совесть Мне единственным судьею. Не спрошу, зачем я брошен, Словно вор, в твою темницу… „Почему ты, коршун, — коршун?“ — Разве спрашивают птицу?“ Рассердился хан надменный. С ханом спорить так не смели. По его указу пленный Очутился в подземелье. И закрылась дверь со стуком, И царя отчизны нашей, Предавая тяжким мукам, Окружили крепкой стражей. 26 И решили басурмане Испытать его терпенье, Применяя в наказанье Нестерпимые мученья. Словно коршун голубицу, Хан терзал царево тело И никак не мог напиться Кровью дивного картвела. Как-то раз, упав в избытке Беспримерной этой муки, Царь томился после пытки, На полу раскинув руки. Кое-как собравшись с силой, Он поднялся на колени, И воскликнул он, унылый, Зарыдав в изнеможенье: „Боже, — он рыдал, — страданья Суждены мне в жизни трудной, Пусть же эти испытанья Не зачтутся в день мой судный. Не хочу, чтоб эти муки Были мне во искупленье, Но спаси друзей в разлуке Ради этого мученья! Распят был твой сын единый, И за нас погиб он тоже. Дай и мне своей кончиной Отстоять отчизну, боже!“ 27 Вдруг лучи во тьме блеснули, Дверь, скрипя, открылась в сени И в темницу проскользнули Две таинственные тени. Два пришельца осторожных Поклонились страстотерпцу, И, узнав друзей надежных, Бедный царь прижал их к сердцу. „Царь, — пришельцы прошептали,— Всё готово! Дверь открыта! Сила денег тверже стали, Подкуп — лучшая защита. Но не медли ни мгновенья, Береги минуты эти: Больше нет тебе спасенья — Казнь свершится на рассвете“. И сказал им царь: „Доколе Мне твердить одно и то же? Неужели здесь, в неволе, Изменю себе я, боже?