«В сущности, их интересует только одно: чтобы пришла смена и чтобы убраться отсюда. Ничего больше!» — подумал Сираков по поводу беспричинного веселья, охватившего тех, внизу.

После вчерашнего свидания с Христиной он словно бы успокоился, вновь обрел чувство полноценности и уверенности в себе, обрел утраченную веру в принципы, которые теперь определяли взаимоотношения на корабле, ставя людей одного над другим.

Спереди, на баке, была кухня немцев: они соорудили себе столы и скамейки и, выстроившись в аккуратную очередь, проходили мимо повара, который, наливая каждому кофе, сверкал своим белоснежным колпаком, длинным, как метеорологический баллон. Там было тихо и благопристойно.

Около Сиракова появился Роземиш, красный, в круглых очках, с беспокойными бусинами глаз за ними. Он поинтересовался здоровьем капитана и поспешил уведомить, что вчера вечером опять пролетали самолеты.

— Может, это были ваши, — с желанием поиронизировать сказал Сираков.

— В этом направлении? Исключено! Это англичане или американцы!

Разумеется, Роземиш и мысли не мог допустить, что Сираков шутил по такому важному поводу. Наибольшим достоинством, считал он, была способность своевременно принять то выражение лица, которое соответствовало бы господствующему официальному настроению. В последнее время все официальное было печально, и поэтому выражение скорбной важности не сходило с круглого лица Роземиша.

На шлюпочную палубу вышел в майке, бриджах и домашних тапочках Шульц, костлявый Шульц, лейтенант артиллерии, заместитель Роземиша, а в действительности подлинный командир артиллеристов. Он холодно поздоровался с Сираковым и Роземишем и прямо перед ними приступил к своей ежедневной гимнастике: принялся разминать то одну, то другую ногу, напрягать бицепсы и рассматривать их так сосредоточенно, словно уже от этого они могли стать больше. Ноги в коленях у него были искривлены, как у кавалерийского фельдфебеля, и плоские. Это был жестокий человек: на палубе часто можно было видеть солдат с разбитыми носами. Это, была «работа» Шульца. Болгарами он не занимался, но ненавидел и их. Сираков понял ужасное нутро этого артиллериста однажды ночью в Триполи, когда Шульц привел на корабль какую-то проститутку, и та целую ночь стонала и плакала от его садизма.

Что-то было неладно и в отношениях между Роземишем и Шульцем. Это было заметно и сейчас: как только Шульц начал разминать ноги, Роземиш поспешил сойти вниз, как застенчивая девица, в присутствии которой произнесли неприличное слово. Собственно, он каждое утро совершал обход корабля, главным образом для укрепления своего авторитета. Чаще всего он останавливался на задней палубе, где двести бочек с вином были связаны, как пленницы, под залатанным брезентовым тентом. При погрузке я тих бочок в Ливорно Роземиш заявил, что считает делом чести переправить их в полной сохранности, не потеряв из них ни капли. И для того чтобы убедиться, что никто не нарушил его приказ, он каждое утро постукивал указательным пальцем по крайним бочкам (именно по тем, из которых никто бы и не решился отцедить вино).

— Гут[9], - важно говорил Роземиш, довольный звуком.

Постукивал опять.

— Гу-ут.

Сираков был уверен, что не только болгарские матросы, но и немецкие артиллеристы пробивают дырки и отцеживают шлангами вино и всем, кроме разве что Роземиша, это известно; Роземиш даже и в мыслях не допускал этого.

Появление Роземиша на нижней палубе произвело единственный эффект: матросы поторопились закончить завтрак и разошлись по рабочим местам. Они сейчас же нашли боцмана Теохари — смуглого и шумного, как цыган, сухощавого, но крепкого, и он показал им, где сегодня сбивать ржавчину. Он вытащил кучу старых канатов, чтобы плести из них новые сапани[10]. Сираков слышал, как Жельо, не имевший к этому ни малейшего касательства, ехидно заметил:

— Айда, салажата, опять из пустого в порожнее переливать!

Слово «салажата» звучало у него снисходительно, как «растяпы».

Сам он принялся чинить трухлявую капорту[11] и обивать края ее таким же рыхлым разъеденным ржавчиной железом.

Дичо уселся под брезентовый навес и стал теребить паклю. Время от времени он перебрасывался словом с Жельо. Сираков продолжал наблюдать за ними, и чувство неприязни к этим двум росло в нем против его воли, так же, как и необъяснимое желание догадаться, о чем они говорят.

Корабль словно пробудился и ожил, бодро заскрежетало его ржавое и запущенное железо под скребками матросов — «дятлов», как насмешливо называл их Жельо.

Передняя палуба и сейчас отличалась от задней. Немцы позавтракали, и Шульц выстроил их для занятий. Длинные сапоги Шульца походили на трубы. Он дул в свисток, который постоянно торчал у него во рту, и бросал на стоявших по стойке «смирно» солдат такие взгляды, будто все они порознь каждую минуту совершали проступки, требовавшие наказания.

Старший вестовой Василев — дебелый и хитрый, как мандарин, сладким голосом сообщил, что отнес завтрак Сиракову в каюту, — при этом он поклонился, вытянув руки по швам.

Сираков пошел завтракать: кофе, поджаренные ломтики хлеба, конфитюр. Кофе входил в специальный паек немецкого командования.

«Матросы ненавидят меня и за то, что я пью кофе, как немцы», — подумал Сираков, пряча взгляд от вестового, который проводил его до дверей каюты.

Потом с докладом прибыл старший помощник: ему было года на два больше, чем Сиракову; на полголовы плешивый, в протертой на локтях и коленях форме, с приветливым выражением лица, но в приветливости своей он таил смесь покорности и грусти — результат неуверенности в себе. Говорил он протяжно и гладко. Звали его странно: Люлюшев[12]. Ходил он с неизменной папкой в руках, аккуратный, как канцелярский служащий. Сираков отметил про себя: «Не хватает только нарукавников — настоящий чиновник».

Однако он ценил способность Люлюшева докладывать обстоятельно, так что в большинстве случаев Сиракову не оставалось ничего другого, как сказать: «Хорошо. Согласен. Действуйте».

Сираков, разумеется, не подозревал, что подобные знаки одобрения его действий были единственной формой самоутверждения для Люлюшева — личности без воли и воображения, — он должен был видеть непосредственный результат своей работы, а ей он отдавался самозабвенно.

Так и этим утром Люлюшев поздоровался, улыбаясь, сказал «приятного аппетита, господин капитан», тактично сделал паузу и, когда Сираков кивнул, стал подавать корреспонденцию, докладные, удостоверения, расписки. Отказано в сене для быка, пот и записка с резолюцией от немецкого интендантства. И принять животное без соответствующего документа оно тоже отказалось.

— Хорошо, — сказал Сираков, не поинтересовавшись резолюцией, о которой шла речь.

— С быком нехорошо, господин капитан, — осмелился заметить Люлюшев. — Это такая морока для нас!

— Тогда возьмем да и зарежем его, — пошутил Сираков.

— О, ни в коем случае! — испугался Люлюшев, и Сираков отметил про себя, что и Роземиш отреагировал бы, наверное, в подобном случае именно так. — Потом не избавишься от нареканий, закон весьма строг. Я только сказал, что все это очень запутано — и сена не дали, и скотину не приняли.

— Дальше!

— Завтра разгрузят бочки с вином, и слава богу!

— Почему «слава богу»?

— Потому что… потому что матросы вечером опять пили, — почти сокрушенно сообщил Люлюшев.

— Вас они не приглашали?

— Меня? Да что вы говорите! Я ни капли в рот не беру. Я проходил случайно… впрочем, слышал, как они пели, — так могут петь только пьяные люди. Хотел их предупредить, что так нельзя… Но они спрятали все. Выставили и сигнальщика.

Сираков снова задумался о дистанции между командованием и матросами. Некогда она выражала признаки уставной почтительности, а сейчас… означала вражду. В самом деле, это была вражда. Матросы пили тайком — и не только потому, что вино было краденое. Было и еще нечто, что уловил Люлюшев: эти попойки тоже являлись одним из видов протеста против положения, в которое они попали, и против смертельного риска плавания, против разлуки с семьей, а сейчас уже и против того, что целую неделю они ждали смены, которой, наверное, так и не будет. Да, дело шло к тому, что всякий повод теперь усиливал эту вражду.

9

Хорошо (нем.).

10

Сапани (болг., мор.) — приспособление для поднятия груза лебедкой.

11

Капорта (болг., мор.) — крышка трюма.

12

Качкин (от болг. «люшкане» — качка).