Чем жил этот узник, видевшей чаще всего сторожевую вышку и голову часового? «Мечтал, молился, глядя на утреннюю звезду, встающую над вышкой с часовым». Радость была в этих встречах: Пуляревич и его песни, Меир Баазов и его иврит, парни из «Эйникайт»…
«Во мне конец, во мне начало, / Мной совершенного так мало! / Но все ж я прочное звено: / Мне это счастие дано». Таковы поздние стихи эмигранта, великого русского поэта Владислава Ходасевича, погибавшего от болезни и недоедания, но уверенного, что еще вернется на родину стихами… Цви Прейгерзон стихов этих знать не мог, но, быть может, изведал такое же редкостное счастье. Ощущение своей воплощенности в созданиях, незаменимости своего труда. Израильский писатель Моше Шамир, говоря о судьбе Прейгерзона, об «освежающем» течении его речи, вливающейся в общий поток еврейской словесности, назвал его творчество «необходимым звеном». Я всегда считал, что своя менделеевская таблица периодических элементов возможна в каждой области и отрасли творчества. В свой срок выходит на свет и занимает законное место в «таблице» именно то явление, которому эта ниша от века была суждена. И вот что утверждает Шамир: «Прейгерзон пришел, чтобы заполнить пустующее место между Агноном и Азазом. Много лет это место реалиста было пустующим, и мы всегда чувствовали, что там чего-то не хватает».
Но в истории словесности бывают все-таки горестные потери, пусть даже временные. Признано, что течение французской литературы могло бы измениться, не потеряйся на сотню лет ключ от зашифрованного романа Стендаля «Красное и белое»… Горьки слова Шамира: «И все очертания нашего мира 20-х, 30-х и последующих годов были бы иными, если бы Прейгерзон жил, писал и издавался у нас».
Известный израильский писатель Аарон Мегед, назвавший Прейгерзона «своим человеком в доме иврита», изумленно восклицал: «Это — чудо! Как мог человек сохранить свое дыхание? Как найти розу в снежном поле?» Это — почти по Пушкину: «Кто на снегах возрастил…»
В самом деле, нельзя не удивляться неиссякающей силе этого упорства. В 1957 году недавний заключенный записывал в «Дневнике воспоминаний»: «В Ленинской библиотеке я читал журнал „Калкала“ („Экономика“), В течение последних лет иврит чрезвычайно обогатился терминами механики, архитектуры, экономики… Я приложу все усилия, чтобы освоить новое, пришедшее в еврейский язык». В той же «Ленинке» Прейгерзон читал «Мою жизнь в искусстве» Станиславского в переводе на иврит и сравнивал перевод с оригиналом. В записях стареющего писателя соединились юношеский пыл пожизненной «аннибаловой» клятвы и твердость завещания: «Еще в тюрьме я поклялся серьезно относиться к ивриту, это я выполняю, и пусть даже меня посадят во второй и в третий раз, иврит все время будет со мной. Я люблю его и буду любить, буду жить этим языком, и язык будет жить во мне до последнего вздоха».
Аарон Мегед заметил, что если живший в США прозаик Перский считал себя «рабом иврита», то скрытый железным занавесом, опустившимся на Россию, Прейгерзон был «и рабом, и властелином». Обладая глубочайшим знанием всех словесных оттенков, умел на этом языке «и смеяться, и плакать», проник в скрытые от непосвященных глубины, и более того — стал одним из создателей современного иврита. Мегед предложил даже составить словарь тех ивритских слов и словосочетаний, которые изобрел советский специалист по обогащению угля. Обогативший язык!
Удивительной повестью кажется сама жизнь Цви Прейгерзона, трагически раздвоенная. Ведь он искренне любил и Россию и с честью послужил ее науке, ее державной мощи. О многом говорит упоминание «Записок охотника», которые в ожидании гибели перечитывает героиня прейгерзоновского рассказа… Критики говорили о «дуализме» творчества Прейгерзона. Но ведь вынужденно двойной была только повседневная жизнь этого человека с ее незримой, скрытой от окружающих стороной. Душа оставалась единой. Душа словотворца пребывала и витала в заколдованной сокровищнице слов. В конце концов этот неутомимо копившийся клад достался единственному наследнику, родному народу. Сказал Пушкин: «…понемногу сокровища растут!»
Понемногу росла известность писателя на исторической родине. Его, созданные после 1942 года и повествующие о судьбе советских евреев, произведения еще при жизни автора (в 1966 году) через сотрудников Израильского посольства пересылаются в Израиль. И вот «далеко на знойном юге» издан под псевдонимом Цфони («Северный»; другое значение — «Скрытый») роман об угасающем вечном огне (роман «Вечный огонь»). С трепетом Прейгерзон взял в руки изданную в Израиле книгу… Конспирация была такая, что даже дети узнали об этой книге только после смерти отца, обнаружив томик в архиве.
Критик Авраам Карив назвал еврейскую литературу, создававшуюся в СССР, трагической и героической, «отрезанной ветвью» родной словесности. Но эта отсеченная ветвь еще была жива, еще долго зеленела.
Пять последних лет Прейгерзон работал над новым романом о жизни еврейской семьи в России. Эта сага, названная «Врачи», должна была завершиться «делом врачей»… Он умер, не завершив труда. Умер от острого сердечного приступа. За несколько дней до смерти сдал в печать последнюю монографию по обогащению угля. Купил струны для своей старой скрипки. И решил отныне полностью посвятить себя писательству… 13 марта был среди немногих, решившихся проститься с уезжающей на Ближний Восток певицей Нехамой Лифшиц (Лифшицайте), с которой его связывала дружба. Передал сведения, необходимые для репатриации семьи в Израиль…
Прейгерзон умер 15 марта 1969 года. Выдающегося специалиста по обогащению угля хоронили в Москве коллеги, ученики, представители Министерства угольной промышленности. После торжественных речей раздался голос одного из близких друзей: «Цви, ты обогащал не только уголь, ты обогащал наши души!»
Через год после смерти Цви Прейгерзона, по завещанию писателя урна с его прахом была переправлена на родину предков и захоронена на кладбище киббуца Шфаим. На траурной церемонии, вызвавшей большой общественный резонанс, присутствовали писатели, дипломаты, товарищи по заключению, прошедшие через советские лагеря. Здесь были критик Авраам Карив, Ихескель Пуляревич, бывший посол Израиля в СССР Иосеф Авидар. Здесь советского ученого хоронили как крупного ивритского писателя.
Выполнив завет Цви Прейгерзона, переехали на историческую родину его жена, Лия Борисовна (она скончалась в Тель-Авиве в 1986 году), дочери Аталия и Нина, сын Беньямин. При репатриации членов семьи были переправлены в Израиль рукописи произведений писателя. Начал это опасное в тех условиях дело его сын Беньямин, уехавший в 1971 году. Весь архив писателя был перевезен дочерью Ниной, приехавшей в Израиль последней в 1978 году.
Свои заметки о судьбе Цви Прейгерзона я отважусь закончить одним собственным стихотворением, которое называется «Перелетные птицы»:
Москва, столица равнодушия, Ты далеко… В ночном Бишкеке Рёв перелетных птиц я слушаю, Неиссякающие реки. Поток тревоги, плеска, клекота, Соборности, восторга, страсти… Кто с парка рубище совлёк это? Как много птиц единой масти! Какая странная, двоякая, Двойная жизнь от года к году! Крича, перекликаясь, крякая, Народ готовится к исходу. Деревья замерли менорами, Спросонья где-то плачут дети. И город переименованный Дрожит и зябнет на рассвете. Воспоминаньем детским мучая, Неистощимы и могучи, Куда-то черные, сыпучие, Орущие стремятся тучи. Уходят, осыпая перьями, И листопад и первый иней, С окраин рухнувшей империи В неугасимые пустыни.