Лиля стоит между путями, по обе стороны от нее тянутся длинные ряды вагонов. Из дверей по лесенке на свет божий выходит все поездное население. Разумеется, первыми, галдя, из вагонного чрева вываливаются дети. Им предстоит работа — надо собрать хворост, ветки, валежник — словом, все, что сгодится в костер. Некоторые даже бревна волокут. За своей долей дровишек побежала и Лиля. Она приметила большую доску. Доска ребром глубоко увязла в мокрой земле, и Лиля не могла вытащить ее. В это время появился Борька, босоногий беспризорный мальчишка лет двенадцати.

— Хорошая доска, — с авторитетным видом заявил он и, сплюнув сквозь зубы, стал помогать девочке тянуть доску.

Ребятам пришлось изрядно повозиться, прежде чем они ее расшатали. Наконец доска оторвалась и легко пошла наверх. Обрадованные, Лиля и Борька поспешили со своей добычей к вагону. По дороге им встретилась хорошенькая Розочка. Вдруг Боря сказал ей:

— На, бери себе на дрова!

— Ты что? — опешила Лиля. — Разве это ты нашел?

— Катись отсюда, дура глупая!

Лиля застыла как вкопанная. На нее жалко было смотреть, ее бледное некрасивое лицо страдальчески сморщилось от обиды. Мальчик, увидев устремленные на него горящие глаза, на мгновенье почувствовал неясное беспокойство. А Розочка, как все куколки, очень не любила ссор.

— Доска большая, всем хватит! — безмятежно произнесла она.

Впрочем, замешательство мальчика было минутным, он расколол доску в щепки и снова раздраженно прикрикнул на Лилю:

— Отстань!

Но Лиля уже овладела собой. Множество бед, обрушившихся на ее детские плечи, закалили девочку. Обман, убийства, грабежи — все это успело сделаться частью ее жизни и перестало сильно удивлять. Девочка усвоила, что раз все это происходит, то, очевидно, так оно и должно быть. Опустив голову, она побрела в лес, набрала вязанку хвороста и потащила столько, сколько смогла удержать.

Здесь, в уральских лесах, затерялся этот, никому неведомый полустанок, в котором всего-то и было, что пара-тройка деревянных домишек да вокзал из красного кирпича. Справа от входной двери висит металлический звонок, слева прибит почтовый ящик. Ели и сосны плотно обступили постройки, изредка попадаются и березы. Хочется плакать, глядя на расстилающуюся вокруг красоту уральской осени, бросающуюся снопами ярких красок. Закатное солнце из последних сил бьется в оконные стекла домишек. Из леса потянуло прохладой, и вслед за ней вылетели тучи комаров.

Костры постепенно затухают, слышатся голоса матерей, зовущих Веню, Асю, Нину, Розу: «Картошка готова, каша тоже, бегите, дети, кушать!» А теперь можно и отправляться, но вначале пропустят воинский товарняк, он, вроде, должен быть через час. Зато пассажиры могут вдоволь надышаться. Солнце опускается ниже, над путями нависает вечерний холод. Горизонт прорезали синие и белые полосы, мир вокруг цветет и благоухает.

Деревья замерли, словно в молитве, весело играют ребята, только Лиля одиноко сидит на рельсах и глотает слезы обиды. Ах, этот противный Борька, как она его боится и ненавидит! И вдруг увидела — он бежит по рельсу, раскинув руки и балансируя. Это мальчишки, визжа от восторга, придумали игру — кто сможет дольше всех удержаться и не упасть. Пришла Борькина очередь и, надо признать, что делает он это лихо. Видать, этот босой бесприютный мальчишка сделан из добротного материала… И вот он идет и, надо же, — ни разу не поскользнулся и уже приближается к Лиле, сейчас подбежит, — да встань же, освободи ему путь! Но Лиля сидит как вкопанная и не сводит с него глаз… Так и есть, Борька, не удержавшись, налетел на нее, грубо толкнул и выругался. Девочка, не выдержав, громко расплакалась.

Взрослые собрались в круг и отводят душу на родном идише. В этой компании сидят разные евреи — есть такие, кто, как истинный еврей, отпускал бороду, и те, кто время от времени подстригал ее. Судачат о политике, вздыхают… Вот один, из породы тех, кто видит мир сквозь розовые очки, — попробуйте-ка его переубедить! Евреи паникуют — пришла весть о падении Киева, немецкие армии ползут к Одессе, Москве, Ленинграду! Но Зильберман резким движением руки показывает, что он не верит этим глупостям. Подумаешь! Во время гражданской войны город раз десять переходил из рук в руки!

Какой-то пожилой человек рассказывает о своем горе: во время налета пропала его дочь с младенцем-внуком. Немцы подходят к городку, вокзал бомбят, кругом крики, плач, надо было собраться за какие-то два часа «Так скажите, — обращается он к присутствующим, — можно ли за это время собраться и оставить место, где ты прожил всю свою жизнь? И вот мы наконец на станции, а дочки нет! Пропала и все! Тогда Нехама, моя жена, мне заявляет: „Я остаюсь!“ Но как остаться, когда бомбы падают, танки гремят, и последний поезд вот-вот уйдет. И я говорю Нехаме: „Пусть я сумасшедший, но я уеду!..“»

Человек в который, наверное, раз говорит об этом, и, пока он рассказывает, щека его дергается. Она еще долго будет дергаться, пока он не найдет своих. Если найдет…

И пока поезд стоит, разговоры не затихают, пассажиры все говорят, говорят… Ведь у всех у них схожие судьбы, и многие потеряли родных…

Стемнело, хотя горизонт еще золотился. Подул сильный ветер, ночь обещала быть холодной, а к рассвету и вовсе немилосердной. Сгущавшаяся темнота действовала на воображение детей, и они притихли. Маленьких уложили спать, а ребята постарше собрались на посиделки, где каждый мальчик и каждая девочка могли, не смущаясь, быть доверительно-откровенными друг с другом. И здесь, в этой детской компании, главным был беспризорный Борька.

Этот мальчик, про которого многие пассажиры говорили, что он воришка, пользовался авторитетом у детей. Несмотря на то, что мамы старались оградить своих ребят от его «дурного» влияния, дети тянулись к нему и гордились своей дружбой с ним. Впрочем, пассажиры, конечно, сострадали мальчику и подкармливали чем могли.

С первых же дней войны двенадцатилетний Боря остался без родителей. Он держал путь из небольшого городка на западной границе, и одному богу было ведомо, каким чудом ему удалось бежать оттуда. Так начались его голодные скитания. Он ехал в Ташкент, где, как он думал, жила семья его дяди.

— Какие они, фрицы? — спрашивает его один из детей. Он презрительно оглядывает присутствующих и с видом знатока объясняет:

— Фриц в железных сапогах ходит, из глаз огонь, и все время стреляет из автомата.

— Они всех евреев убивают! — подал кто-то голос. Сделалось тихо, и в это время внезапно прогудел паровоз. Но дети не умеют грустить подолгу, и вот уже какая-то девочка запела «Катюшу». В это время появился Гордин, шедший, как всегда, легко и стремительно.

— Ну что, комендант, долго еще? — спросил его Зильберман.

— Еще с полчаса! — ответил Гордин.

— Ну, если так, — рассудил Зильберман, — мы, евреи, успеем прочесть вечернюю молитву.

Немолодые мужчины один за другим поднялись в вагон, помыли руки, зажгли свечку, и в вагоне забрезжил желтовато-молочный свет. Далеко от дома, в уральских лесах, звучали сиплые и жалобные голоса старых больных людей, возносивших к Богу слова молитвы. Вскоре их голоса перекрыл мерный стук колес приближавшегося поезда. Это шел состав с платформами, на которых стояли танки, пушки и другая военная техника, покрытая брезентом. Состав, не останавливаясь, прошел мимо. Глаза беженцев молчаливо провожали его, и в них застыли надежда, мольба и благословение… Но вот стук колес затих и совсем пропал. Наконец исчезли два красных глазища в конце последнего вагона, словно этого встречного поезда и вовсе не было…

И сразу же раздалась команда к отправлению. Вот и пришел конец передышке. Лиля поднялась в вагон и полезла наверх, на свою полку. Закончилась вечерняя молитва. В вагоне сделалось темно и тихо. Все расселись по своим местам — сейчас они уедут. Возникла торжественная приподнятость, какая наступает обычно перед дальней дорогой. Шторка на окне не опущена, и Лиле виден кусок неба с гирляндой зажегшихся звезд. Дед стонет, а там, дальше, кашляет Фельдман, и кажется, а может, это и на самом деле так, на лицах пассажиров дрожат слезы.