— Это армянские буквы…

Фогель снова перевел взгляд на девочку. «Странные глаза, — подумал он. — Черт его знает, а может, и в самом деле армянка… Тоже мне работа, детей расстреливать!.. — И он снова позвонил в колокольчик. — Глупостями время отнимают!» — досадливо поморщился он.

— Прогоните женщину!

Забрав ребенка, Наталья Гавриловна зашагала обратно. Солнце торжественно и плавно огибало небосвод, оттаявшие ледяные сосульки срывались с крыш. Женщину переполняла острая жалость к ребенку, прижавшемуся к ней.

Придя в дом, Наталья тотчас же покормила Ниночку и положила в постель. Сладок был сон ребенка: Ниночка проспала до вечера, а потом всю ночь до самого утра.

Наталья, не мешкая, занялась делом. Исправив замок, вывороченный братцем, она поспешила к своей давней знакомой и обо всем с ней договорилась. Она решила увезти Нину как можно раньше, и на другой день, с рассветом, в Натальин двор въехали сани, запряженные парой добрых лошадок. А пока она собиралась, лошади, как и положено, перебирали ногами и выпускали из ноздрей пар.

Наталья оделась, тепло, по-зимнему, укутала ребенка и кинула в сани узелок с детскими вещами. Лицо Ниночки разрумянилось, глаза заискрились, и все ее четыре года восторженно откликнулись на этот снег, небо и землю. Лошади медленно тронулись, потянув сани со двора на улицу. Наталья Гавриловна заперла ворота и перевела дух. Все! Вздохнув и трижды перекрестясь, она села в сани и, чмокнув губами, легонько взмахнула кнутом. Лошади прибавили шагу, вышли на улицу и вот уже вскоре, почуяв волю, вырвались на простор и стремительно понеслись. Морозное и ясное утро отодвинуло ощущение тревоги и страха. Теперь эти двое, женщина и ребенок, были крепко связаны общностью судьбы и особенной сердечной близостью. Про Ниночкин же медальон они забыли, он остался в руках еврея по имени Абрам Иоффе.

А теперь расскажем, что с ним произошло, с этим человеком, положившим забытый медальон в свой карман.

Иоффе был беженец из Прилук, а в этом городке он находился уже две недели. В тот день, пятнадцатого, когда были расстреляны местные евреи, пуля попала ему в плечо, и он упал в яму. Сверху на него навалились расстрелянные — одни еще живые, другие мертвые, их было много, и они падали в яму, еще и еще. Потом их всех засыпали землей. Поздней ночью Иоффе удалось выползти из ямы, и он, густо вымазанный спекшейся кровью, постучал в дверь знакомого учителя Иванчука. Его тотчас же подхватили, обмыли, перевязали рану и уложили спать. Через три дня Иоффе вышел из укрытия и направился в лес. Но его схватили и, пригнав обратно, швырнули в подвал. А здесь уже сидели такие же как и он, «недострелянные» евреи, ожидавшие своей очереди…

И вот Иоффе стоит перед этим «специалистом» по еврейскому вопросу. Немец развалился в кресле, во рту у него была ароматная сигара, и он глядел на еврея тяжелым взглядом из-под очков, — представитель высшей расы, с тощим затылком и жидкими волосами. На столе перед ним лежала плетка.

— Откуда знаешь армянский? — спросил Фогель.

— У меня была девушка-армянка…

— Можешь что-нибудь сказать по-армянски?

— Да…

— Ну?

— Ес кес сирумем.[75]

Трагически-безумным фарсом прозвучали эти слова…

— Ты что, не хочешь спасти свою жизнь, Иоффе?

— Хочу! — едва слышно произнес он.

— Тогда скажи все!

— Но я больше ничего не знаю, господин начальник.

Фогель рассердился:

— Где ты был пятнадцатого?

— Там, господин начальник…

Внезапно Иоффе, испугавшись самого себя, почувствовал, что нет у него больше сил глядеть на эту мерзкую рожу, и он опустил голову.

— Как тебе удалось выйти живым?

— Пуля попала мне в плечо, господин начальник, и я ночью выполз из ямы…

— Кто тебе перевязал рану?

— Я сам…

— Врешь! — взвизгнул Фогель, схватив плетку.

Иоффе знал, что обречен, ибо ничто не могло спасти его от этого чудовища с отвратительным голосом. «Вот и все! — подумал он. — Всевышний отвернулся от детей своих…» Глаза мучителя и его жертвы встретились. И волна дикой ярости захлестнула Иоффе… «Ведь вот он, рядом только б дотянуться и вгрызться ему в горло… но я не успею, за ним вооруженный солдат… Покорись судьбе, еврей, испей чашу свою всю до дна вместе со своими братьями!..»

— Я вырву твою душу по кусочкам! — сказал Фогель, позвал подручных и отдал им его.

Шесть раз они прикладывали к его плечу раскаленный кусок железа, пока не выжгли на нем два треугольника — звезду Давида[76].

Фогель продолжал сидеть в кресле и сосать сигару.

— Скажешь? — спрашивал он.

Иоффе искусал себе все губы, вгоняя внутрь дикий крик. Запах горелого мяса держался долго — запах горелой плоти и ароматной сигары…

Перед обезумевшим от боли Иоффе, как видение, мелькало лицо Тани, дочери Иванчука, принявшей его и лечившей… Милая, добрая Таня, явившаяся ему, как сестра милосердия… Неужели он не стерпит и предаст, чтобы их замучили и убили!..

Огонь жег тело, сверлил мозг. Очнулся он уже в подвале, где вокруг лежали такие же растерзанные, как и он. Тело Иоффе превратилось в комок боли, а вокруг валялись эти живые мертвецы… Вместе с ним их было тридцать семь — тридцать семь, которых этой ночью должны были убить.

А в это время маленькая Ниночка, далекий потомок славного рода Лурия, была уже в надежных руках. Рядом с ней были ее игрушки, и теперь ей можно было громко разговаривать, смеяться и играть…

Тридцать семь человек шагнули к братской могиле, выкопанной с утра, и стали в ряд на краю бездны. Им велели раздеться. Людей била дрожь. Неожиданно Иоффе нащупал в кармане рубашки что-то твердое — он вспомнил, ведь это был медальон той малышки!.. Грянули выстрелы, Иоффе упал первый, а вернее, он на мгновение опередил вскинутые автоматы: он был не новичок и знал толк в этом деле… На него опять, как в тот раз, попадали тела. Выстрелы, крики и тела… Потом стало тихо, слышался лишь едва различимый равномерный звук. Это капала кровь, и на дне ямы образовалась лужа. Иоффе лежал, уткнувшись лицом в эту лужу. Но он знал, что жив, дышит, он даже слышал, как стучит сердце.

Наверху начали засыпать яму, и его рот, глаза, уши — все залепила земля, и сам он, живой, лежал закопанный, уткнувшись в кровавую жижу. Сверху навалили еще один слой земли, но Иоффе все еще дышал, зажав в кулаке медальон.

Наконец все кончилось — те, что были наверху, сделали свою работу и ушли. Теперь надо было выбираться из ямы. Он напрягся — еще и еще, что было сил, и снова упорно лез, с трудом разгребая землю и освобождаясь от нее. Наконец он выполз, оставив здесь своих братьев и сестер. Темная, мглистая ночь зависла над ямой и над всей местностью. Теперь их было двое — ночь и человек, казавшийся самому себе призраком. И вдруг Иоффе, словно придя в себя, почувствовал, как в нем растет и поднимается неистребимое, могучее желание отомстить, и это желание полностью подчиняет его себе.

— Пусть ад поглотит тебя, Фогель! Ибо война между нами еще не кончилась, Фогель, она только начинается! Пусть страшная кара постигнет тебя и раскрошит твой череп! Голод и смрад падут на тебя, и будешь ты лизать блевотину и корчиться в муках! И только когда это случится, мне станет хорошо! Клянусь вам, братья! — шепчет Иоффе и поднимает к небу кулак с зажатым медальоном.

Нестерпимая боль пронзила его, и он заплакал громко и безутешно. А снег валил, наметал высокие сугробы, и вот уже не стало той ямы, словно ее и не было. Меж сугробов брел человек, и кричал, и плакал.

И будет его крик услышан «в глубине глубин», и дрогнет тогда всякий, услышавший его, и взойдет он в горние сферы, и достигнет высокого престола Царя Всевышнего! И тогда воскричит сам Царь, и восплачут ангелы…

Когда учитель Иванчук открыл дверь, Иоффе упал на пороге. И снова милая, добрая Таня помогла ему, смазала горевший на плече его Маген-Давид[77] и надела на него одежду своего отца Романа Назарыча. Глубокой ночью пришла связная, Глаша, «лесная фея», и провела его тайной дорогой в лес.

75

«Ес кес сирумем» — «Я тебя люблю» (арм.).

76

См. прим. 77.

77

Маген-Давид («Щит Давида») — шестиконечная звезда (гексаграмма), образованная двумя равносторонними треугольниками с общим центром, ориентированными противоположно друг другу. Широкое распространение Маген-Давида в XIX в. объясняется стремлением найти простой символ иудаизма. Государство Израиль поместило Маген-Давид на национальном флаге. Наряду с Маген-Давидом наиболее распространенная национальная и религиозная эмблема — менора (см. прим. 13), которая является основным элементом герба государства Израиль.