Это не просто бегство, но и протест – она предпочла бы умереть, чем подчиниться чужой, несправедливой, жестокой власти:
Смерть, хватай меня за косы!Подкоси румянец русый!Татарве моей раскосойВ ножки да не поклонюся!Цветаева понимает, что решение правильно и неотвратимо, но переживает его тяжело. В такие моменты особенно ясно осознается неразрывность с тем, что оставляешь навсегда. Для Цветаевой расставание с Россией ассоциируется со смертью, отделением души от тела:
Дух от плоти косной берет развод...Мысль о смерти упорно возвращается в прощальные стихи, сплетаясь с темой разлуки. Вернее – разлук, ибо одна влечет за собой другую, и невозможно избыть их все. Теперь, в отличие от «Юношеских стихов», у Цветаевой нет игры или кокетства со словом «смерть»: речь всерьез идет о жизни и смерти. Ее зрелость определяют новые черты – мужество и мудрость. Ее стихией становится трагедия.
Цветаевское прощание с прошлым затянулось: «выметалась, т. е. ждала разрешения на выезд, день за днем, шаг за шагом – 11 месяцев!»[114] Она имела возможность оглядеться и подвести итоги. Прежде всего она заглянула в себя и поняла, что молодость прошла.
Как змей на старую взирает кожу —Я молодость свою переросла...Слишком много пережито, перечувствовано, выстрадано, чтобы жить по-прежнему. Цветаева ощущает себя библейской дочерью Иаира – против собственной воли и естества воскрешенной Христом. Она как бы обречена на насильственную посмертную жизнь. Реальный возраст не имеет значения: юная дочь Иаира и древняя Сивилла протягивают друг другу руки в стихах Цветаевой. Страдания дали поэту прикоснуться к смерти и Вечности – действительность воспринимается сквозь их пелену. Прощание с молодостью – разлука сознательная и требующая волевого усилия:
Вырванная из грудных глубин —Молодость моя! – Иди к другим!..Расставаясь с молодостью, Цветаева пытается посмотреть на себя глазами мужа. Предстоит встреча, какой он увидит ее? Она сурово-пристрастна к себе:
Не похорошела за годы разлуки!Не будешь сердиться на грубые руки,Хватающиеся за хлеб и за соль?– Товарищества трудовая мозоль!..В тетради она записала: «...окончательно распростилась с молодостью»[115] . Отрешаясь от стихии женственности, Цветаева прощается и с Музой. Молодость и Муза если и не вполне отождествляются, то каким-то образом сливаются в ее представлении, в стихах прощания она описывает их почти одинаково. В отрешенности Музы есть одновременно и нечто от дочери Иаира.
Ни грамот, ни праотцев,Ни ясного сокола.Идет-отрывается, —Такая далекая!. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .– Храни ее, Господи, Такую далекую!Расставание с Музой не причиняет боли. В пору зрелости Цветаева обращается к Гению, которого древние считали покровителем только мужчин. Поручив себя и свою поэзию Гению, она утвердила осознание себя поэтом, не поэтессой. Это дает нам представление о том, с какой мерой сознательности поэт видит собственное творчество, насколько может рационально вмешиваться или хотя бы сосуществовать с «наитием стихий».
Подводя итоги, Цветаева неизменно возвращается мыслями к тем, кто погиб. Ее «белый лебедь» жив, но она не хочет и не может забыть об ужасах братоубийства. Ее отношение к дилемме «белые – красные» уникально. В мире, разделившемся на два ненавидящих друг друга лагеря, она провозглашает единственную приемлемую для себя позицию: «Одна из всех – за всех – противу всех!»
Из «белого» лагеря раздавался призывный голос Зинаиды Гиппиус:
Не надо к мести зововИ криков ликования:Веревку уготовав —Повесим их в молчании...[116]Из «красного» кровожадно грозили кулаки Александра Безыменского:
Но знайте: – возьмет трудовая рука За горло вас всех и ... задушит... [117]Ни разу за время войны перо Цветаевой не призывало к ненависти. Тем более теперь, когда все кончено. У нее нет сомнений в правоте Белого дела. В стихотворении «Сомкнутым строем...» она обыгрывает значения слов «красный» – «правый» – «белый». Правый – как определение политического направления (правые – левые) и как: невиновен – прав – поступает правильно. Белый и красный – как цвета (со смыслом: белый – чистый; красный – кровавый) и как политическая принадлежность (Белая армия – Красная армия; в этом значении «белые» и «правые» сливаются). Она логически и эмоционально подводит читателя к заключению «белые – правые».
Сомкнутым строем —Противу всех.Дай же спокойно имСпать во гробех.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .В бранном их саване —Сколько прорех!Дай же им правыми Быть во гробех.Враг – пока здрав,Прав — как упал.... . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .Собственным теломОтдал за всех...Дай же им белыми Быть во гробех[118] .Ее жалость обращена ко всем, кто погиб. Цветаева идет на Красную площадь к братским могилам, где похоронены погибшие в Москве в октябре 1917 года красногвардейцы. Думаю, она знала, что было предложение похоронить на Красной площади вместе всех погибших – и красногвардейцев, и юнкеров, но победившие большевики не согласились. Прощально кланяясь братским могилам, Цветаева признает и красногвардейцев – своих якобы врагов – праведниками, ибо они искренне верили в свою «кривду» – правоту того, за что отдали жизнь:
114
Это комментарий Цветаевой на полях переписанной ею в 1924 году статьи из «Правды», где говорилось, что «советское помело вымело» ее из России.
115
Вот эта запись начала октября 1921 г.:
«Всё раньше всех: Революцией увлекалась 13-ти л., Бальмонту подражала 14-ти лет, книгу издала 17-ти л. – и теперь – 29 л. – (только что исполнилось!) окончательно распростилась с молодостью».
116
Гиппиус 3. Стихи. Дневник 1911–1921. Берлин: Слово, 1922. С. 119.
117
Безыменский А. Октябрьские зори. Стихи 1918–1919 года. Казань, 1920 (стих. «Проституция»).
118
Выделено мною. – В. Ш.