— Анатолий Васильевич, надо! Надо, постараться по-максимуму товар, какой хороший, отобрать и продать! — суетился Эдик, подошел к куче мятых коробок и принялся ковыряться в той, с какой начался наш спор. — Рома, вот хорошая синька! Вот еще хорошая!

Он принялся выуживать из середины бутылочки и составлять кучкой на снегу.

— Ну, и куда вот их ты теперь!? — высказал я недоумение. — Упаковок-то целых все равно нет, так же их не будешь продавать!

— Найдем сейчас упаковку, Рома, найдем! Все найдем! — запрыгал суетливо Эдик вокруг кучи брака, начав ковыряться в следующей упаковке.

— Эдик! — рявкнул отец над моим ухом. — Да прекрати ты, в самом деле!

Мне стало противно и неприятно от мелочности совладельца «Люксхима», который скакал и думал только о своем кармане, как бы меньше потерять товара и больше спихнуть нам. Мы же и так пошли навстречу, согласились участвовать в ненужной нам возне в мешанине мятого товара. Так нет же, надо еще попытаться втюхать нам даже брак.

— Анатолий Васильевич, ну хороший же товар есть тут! Почему бы его не взять и не продать, я не пойму!? — замер Эдик, уставивши на отца выпуклые водянистые глаза.

— Эдик! — отец начал не на шутку злиться, желваки заиграли, лицо обострилось. — Ну, зачем вот ты начинаешь мне тут впаривать откровенную некондицию!? Ты меня что, за дурака что ли держишь!?

— Анатолий Васильевич, где, где некондиция!? — состроил невинную изумленность тот. — Я же стою тут нормальный товар отбираю вам же!

— Да какой нормальный товар, Эдик!? — вставил я. — Ну как мы его продавать будем!? Ты подумал!? Поштучно!? Упаковок же нет, все порваны! Толку от этих пузырьков без упаковок никаких! Даже если они и хорошие, их уже продать невозможно, надо упаковать, ты это понимаешь!?

— Рома, что ты так волнуешься!? — продолжал изображать непонятливость тот. — Сейчас найдем на складе коробки, есть же у вас коробки из-под товара, возьмем их и сложим и все, можно торговать!

«То ли правда дурак, то ли настолько циничен, хоть ссы в глаза — все Божья роса», — крутилось в моей голове с секунду, пока я остолбенело смотрел в глаза коммерческого директора «Люксхима», пытаясь разглядеть в них, хоть толику порядочности.

— Да не будем мы никакие коробки искать! — выкрикнул отец, подошел к Эдику и почти насильно отогнал того от кучи брака. — Отойди отсюда! Не занимайся ты ерундой! Погрузите это обратно и там у себя перебирайте сколько хотите! Тебе понятно!?

— Что вы так кипятитесь, Анатолий Васильевич!? — хлопал глазами Эдик, бегая взглядом от отца ко мне. — Рома!? Что вы разнервничались!? Нет, так нет!

Ситуация действительно неприемлемо накалилась. Требовалась разрядка. И тут сработала натура Эдика, он расплылся в своей хитрющей лисьей улыбке, напряжение между нами троими как рукой сняло. Я улыбнулся, отец хмыкнул и полез за сигаретой.

— Дай мне тоже одну, — сказал я отцу.

— И я тогда с вами покурю, — донесся из контейнера голос водителя.

— Анатолий Васильевич, ну, и меня тогда угостите сигареткой! — щерился Эдик.

Все закурили.

Отец долго пристально смотрел на Эдика, словно подвел итог своим мыслям, не выдержал, хмыкнул: «Ну, Эдик! Ну, Эдик! Ох, какой ты!»

Я глянул на водителя, тот хмыкнул, улыбнулся и отвернулся. Эдику стало неуютно, он задвигал плечами, словно ему что-то мешалось сзади между лопаток под дубленкой.

— Анатолий Васильевич, я же для вас как лучше стараюсь! — завел он привычную гнилую пластинку.

— Ой, Эдик, замолчи, а! — прервал я, отмахнувшись.

Водитель вновь хмыкнул.

Тяжелый был день. Мы намучились, промерзли до костей. За несколько часов перебрали весь товар. Я даже сжег щелочью кончики пальцев. Не сразу понял, что случилось с пальцами, почему вдруг их начало щипать так резко и остро, словно множество тоненьких иголок впились в подушечки пальцев и проникали все глубже. Я выпустил из рук бутылку «Ерша» и сунул руки в снег. «Щелочь, там же щелочь», — дошло до меня тут же. Я вытащил руки обратно, перчатки за время выгрузки протерлись на кончиках пальцев и оголили их. Я же, не замечая этого, ковыряясь в упаковках «Ерша» и касаясь вытекшей и замерзшей щелочи, сжег себе кожу в оголенных местах.

— Блин, щиплет то как! — вскрикнул я, стирая снегом желтоватую пенящуюся жидкость с рук. — Осторожнее, не вытирайте руками бутылки с «Ершом», а то руки сожжете!

Все удивились, поврежденные упаковки «Ерша» больше никто не трогал.

Домой приехали затемно, голодные, продрогшие и уставшие. Мы сильно выручили «Люксхим», обратно в Краснодар поехало не более трети товара. В моей голове почему-то возникла мысль, подобным которой уже давно не полагалось возникать — мне думалось, что наш человеческий поступок как-то будет отмечен Асланбеком, да и Эдиком, и укрепит наши отношения. Я так надеялся. Глупо, знаю.

Весь февраль мы занимались тем, что продавали товар из пострадавшей партии. С целыми упаковками проблем не возникло, а вот с частично подпорченным товаром пришлось повозиться. Все решалось благодаря хорошим личным отношениям с кладовщиками оптовых баз. Каждого мы просили взять товар как есть, да, с испорченным где-то товарным видом, но взять и постараться продать, если уж что-то не продастся, мы обещали тут же забрать обратно. Я понимал, что мы лезем к людям в глаза с неудобными просьбами, но ничего поделать уже было нельзя. Мы сами создали себе проблему своей добротой, сами и расхлебывали. Удивительно, но все продалось. Возвраты оказались столь незначительными, что руководство «Люксхима» нам их попросту списало.

К концу зимы я понял, что устал. Не было никаких сил терпеть это время года. К тому же с середины февраля температура вновь сползла к «минус» двадцати и прочно там застряла. «Весна! Да где же ты!? Скорей бы уже!» Последнюю неделю я зачеркивал на настенном календаре каждый уходящий день зимы жирным черным маркером. И прозевал смену неба. Очередным морозным утром выскочил из подъезда и побежал догонять отца, ушедшего на стоянку десятью минутами ранее. Я пересек извилистыми дорожками соседний двор, перебежал дорогу и, оказавшись на снежной тропинке, перешел на шаг, тяжело дыша на чистом холодном воздухе. Солнце светило так ярко, что заболели глаза. Я шел по тропинке, щурясь от белоснежного наста и ощущая лицом и кончиками ушей мороз. На стоянке из-под «газели» валил дым, отец прогревал двигатель и расхаживал перед капотом с сигаретой в зубах. В холодную кабину не хотелось, и я принялся тут же поблизости расхаживать и размахивать руками и пританцовывать. Через несколько минут, надрыгав-шись, я закрыл глаза, задрал голову вверх, подставил лицо солнцу и замер.

— Что застыл, как истукан!? — раздался веселый голос отца.

— Греет, — буркнул довольно я.

— Да какой «греет»!? — удивленно возразил тот. — Мороз, вон, какой на улице, не греет там еще ничего! Рано еще!

Я отстранился от всего внешнего, продолжая стоять на морозе с закрытыми глазами и чувствовать его кожей лица. Медленно поворачивая голову, подставляя лицо солнцу с разных сторон, я пытался почувствовать то еле уловимое, что с каждым годом значило для меня все больше. Есть! Правая щека вдруг ощутила кроме окружавшего царапанья морозного воздуха крохотный пятачок тепла, неуверенно образовавшийся на ней. Солнце неумолимо пробивалось сквозь веки и разливалось под ними ярко-красным светом. Казалось, если я сейчас открою глаза, то окажусь посреди лета в его буйстве тепла, красок и запахов. Я медленно повернул лицо, подставив солнцу левую щеку. Пятачок тепла робко перебрался через подмерзший кончик носа туда же. «Греет!» — застучало радостно в моей голове.

— Поехали!? — голос отца разогнал мои тонкие ощущения, как стаю мальков на отмели. Я открыл глаза, лета не случилось. Стоянка, февраль, «минус» двадцать.

— Да, поехали! — бодро согласился я. — А какое сегодня число?

— Двадцать четвертое, а что? — отец замялся, уже взявшись за ручку двери.

— Да, ничего, это я так, — отмахнулся я и двинулся к кабине, закончив вслух свои мысли: «Двадцать четвертое февраля, четверг».