МАКС ДАХИЕ

*Шумят ветра…И через годы сноваСебя я вижу мальчиком в окне,И папка мой,Родной, бритоголовый,В последний разПилоткой машет мне.Дворцовая площадьКрылатаДворцовая площадьВеснойи средь зимнего дня…С годамисуровей и прощеГлядитЭта площадьв меня.Быть может,ещё на СенатскойЗастыли каре,как во сне,И выходна Мойку, 12,—Как ранасквознаяво мне.Вот так я сваривал металлНаш дом дощатый на колёсахКатил пригорками Литвы,И сыпал снег с кудлатых сосен,Касалось небо головы.От напряжекья ныли ноги.Январь. Мороз. Пурги разбой.И хоть убей — одни ожогиИ «швы» косые вразнобой.Да сменщик мой басил сквозь стужу:— Эй, ленинградец! Как дела?Пойми — металл имеет душу.Поймешь, считай—твоя взяла!Ведь ты же питерской породы!И я, чтоб доказать ему,Стучал, как дятел, электродомИ сыпал заездами во тьму.И вдруг… как будто солнце встало!— Даёшь! — кричал я сам себеИ лихо вскидывал забрало,Как рыцарь, сидя на трубе.— Упрямый черт! — смеялись хлопцы,И чуть позванивала сталь.А через снег спешила к солнцуМоя стальная магистраль.Памяти Нади РушевойКак недолгий, но яркий фонарик,Как зимою дыханье тепла, Эта девочка — грустный очкарик —Между нами однажды прошла.Каждый штрих, словно ласточка детства,Все по-пушкински — сразу ясней…А потом с перехваченным сердцемЯ смотрел кинокадры о ней.…Вот улыбка… Знакомые строфы…Но я прутик забыть не могу.Выводивший курчавый профильНа веселом лицейском снегу.В апрелеАпрельский город хорошеет,И в нем, как давняя беда,Быкам Дворцового по шеюВстает лиловая вода.И город в дымке акварельной —Не серый и не голубой —Плывет куда-то по апрелю,Сливаясь с небом и водой.Иду апрельскою прохладойЯ мимо Клодтовых коней,Сливаясь с Невским, с Ленинградом,Сливаясь с Родиной моей. ↓

РИНА САНИНА

Молчанье Вечного огня.Мне вечно славить эту дату —Тогда, в победном сорок пятом,Спасли от гибели меня.Не помогло бы ничего:Ни детские мои косицы,Ни длинные мои ресницы,Ни то, что пять лишь лет всего.Брела бы с узелком в рукеВ толпе, растерянной и бледной,И на фашистском сапоге—Мой удивленный взгляд последний…А землю сотрясают войныУже который год подряд…О, как хочу я быть достойнаПогибших за менясолдат.*Горести мои переживая,Бродит ночь чуть слышно, не дыша.Маленькая, слабая, живая,Я в огромный этот мир пришла.Ветер надо мной качает сосны,По ночам гудит транзистор мой.Мир не безмятежен, в нем не просто.Мир объят тревогою и тьмой.Закрываюсь я в своей квартире,Ухожу в далекие края.Я ищу опору в этом мире.Ищет мир спасенья у меня.

ВЛАДИМИР КОЧЕТОВ

В лиловой осиновой чаще.Где воздух прозрачен и чист,Я пробовал на зуб горчащийИ жесткий осиновый лист.О Родина, в рощице где-тоВместило и горечь твоюИ бодрую свежесть рассветаТревожное слово «люблю»…В подмосковной рощеМы с девочкой в роще гуляли.Ей было четырнадцать лет.В траве шелестели сандалииИ переплетали мой след.Веселые желтые пятнаСверкали на темной листве,И дятел, одетый нарядно,Стучал на сосновом стволе.Как вдруг в этом ясном покоеУ самой, казалось, землиУслышали пенье такое.Что тихо на зов побрели.И замерли—в зыбком туманеФанерный скупой обелискУвидели вдруг на полянеИ грустный услышали свист.Мы вздрогнули. За руку крепкоОна ухватила меня.Цвела на могиле сурепкаВ сиянье обычного дня.На звездочке птичка сидела,Невзрачная очень на вид,Но как она… как она пелаНад тем, кто в могиле зарыт!..В неярком сквозном перелескеСлова на дощечке простойПрочли мы: «Сержант Ковалевский,Двадцатый — сорок второй».И девочка вдруг задрожала,Тревожно прижалась ко мне,Как будто она горевала.Как будто однажды и мнеСурепки желтеющим дымомИз глины пробиться к живымИ быть безвозвратно любимым,Бессмертным солдатом твоим.