Нам надлежит рассмотреть следующие моменты:

Во-первых, склонность к обмену, основу которой политико-экономы находят в эгоизме, рассматривается как причина или взаимодействующий фактор разделения труда. Сэй считает обмен чем-то не основным для сущности общества. Богатство, производство объясняются разделением труда и обменом. Признаётся, что разделение труда вызывает обеднение и деградацию индивидуальной деятельности. Обмен и разделение труда признаются причинами великого разнообразия человеческих дарований, разнообразия, которое становится полезным опять-таки благодаря обмену. Скарбек делит производственные или производительные сущностные силы человека на две части: 1) на индивидуальные, от природы присущие человеку силы – его разум и специальная склонность или способность к определённому труду, и 2) на проистекающие из общества, а не из реального индивида, силы – разделение труда и обмен. – Далее: разделение труда ограничено рынком. – Человеческий труд есть простое механическое движение; самое главное выполняют материальные свойства предметов. – Каждому отдельному индивиду следует поручать возможно меньше операций. – Раздробление труда и концентрация капитала, неэффективность индивидуального производства и массовое производство богатства. – Значение свободной частной собственности для разделения труда[271].

[Власть денег в буржуазном обществе]

Если ощущения человека, его страсти и т.д. суть не только антропологические определения в [узком[272]] смысле, но и подлинно онтологические утверждения сущности (природы) и если они реально утверждают себя только тем, что их предмет существует для них чувственно, то вполне понятно, 1) что способ их утверждения отнюдь не один и тот же и что, наоборот, различный способ утверждения образует особенность их бытия, их жизни; каким образом предмет существует для них, это и составляет своеобразие каждого специфического наслаждения; 2) там, где чувственное утверждение является непосредственным уничтожением предмета в его самостоятельной форме (еда, питьё, обработка предмета и т.д.), это и есть утверждение предмета; 3) поскольку человек человечен, а следовательно и его ощущение и т.д. человечно, постольку утверждение данного предмета другими людьми есть также и его собственное наслаждение; 4) только при помощи развитой промышленности, т.е. через посредство частной собственности, онтологическая сущность человеческой страсти осуществляется как во всей своей целостности, так и в своей человечности; таким образом, сама наука о человеке есть продукт практического самоосуществления человека; 5) смысл частной собственности, если её отделить от её отчуждённости, есть наличие существенных предметов для человека как в виде предметов наслаждения, так и в виде предметов деятельности.

Деньги, обладающие свойством всё покупать, все предметы себе присваивать, представляют собой, следовательно, предмет в наивысшем смысле. Универсальность этого их свойства есть всемогущество их сущности; поэтому они слывут всемогущими. Деньги – это сводник между потребностью и предметом, между жизнью и жизненными средствами человека. Но то, что опосредствует мне мою жизнь, опосредствует мне и существование другого человека для меня. Вот что для меня означает другой человек.

«Тьфу, пропасть! Руки, ноги, голова И зад – твои ведь, без сомненья? А чем же меньше все мои права На то, что служит мне предметом наслажденья? Когда куплю я шесть коней лихих, То все их силы – не мои ли? Я мчусь, как будто б ног таких Две дюжины даны мне были!» Гёте, «Фауст» (слова Мефистофеля){199}.

Шекспир в «Тимоне Афинском»:

«… Золото? Металл Сверкающий, красивый, драгоценный? Нет, боги! Нет, я искренно молил… Тут золота довольно для того, Чтоб сделать всё чернейшее – белейшим, Всё гнусное – прекрасным, всякий грех – Правдивостью, всё низкое – высоким, Трусливого – отважным храбрецом, А старика – и молодым и свежим! … Это От алтарей отгонит ваших слуг, Из-под голов больных подушки вырвет. Да, этот плут сверкающий начнёт И связывать и расторгать обеты, Благословлять проклятое, людей Ниц повергать пред застарелой язвой, Разбойников почётом окружать, Отличьями, коленопреклоненьем, Сажая их высоко, на скамьи Сенаторов; вдове, давно отжившей, Даст женихов; раздушит, расцветит, Как майский день, ту жертву язв поганых, Которую и самый госпиталь Из стен своих прочь гонит с отвращеньем! – Ступай назад, проклятая земля, Наложница всесветная, причина Вражды и войн народов…»

И затем дальше:

«О милый мой цареубийца! Ты, Орудие любезное раздора Отцов с детьми; ты, осквернитель светлый Чистейших лож супружеских; ты, Марс Отважнейший; ты, вечно юный, свежий И взысканный любовию жених, Чей яркий блеск с колен Дианы гонит Священный снег; ты, видимый нам бог, Сближающий несродные предметы[273], Велящий им лобзаться, говорящий Для целей всех на каждом языке; Ты, оселок сердец, – представь, что люди, Твои рабы, вдруг взбунтовались все, И силою своею между ними Кровавые раздоры посели, Чтоб сделались царями мира звери»{200}.

Шекспир превосходно изображает сущность денег. Чтобы понять его, начнём сперва с толкования отрывка из Гёте.

То, что существует для меня благодаря деньгам, то, что я могу оплатить, т.е. то, что могут купить деньги, это – я сам, владелец денег. Сколь велика сила денег, столь велика и моя сила. Свойства денег суть мои – их владельца – свойства и сущностные силы. Поэтому то, что я есмь и что я в состоянии сделать, определяется отнюдь не моей индивидуальностью. Я уродлив, но я могу купить себе красивейшую женщину. Значит, я не уродлив, ибо действие уродства, его отпугивающая сила, сводится на нет деньгами. Пусть я – по своей индивидуальности – хромой, но деньги добывают мне 24 ноги; значит, я не хромой. Я плохой, нечестный, бессовестный, скудоумный человек, но деньги в почёте, а значит в почёте и их владелец. Деньги являются высшим благом – значит, хорош и их владелец. Деньги, кроме того, избавляют меня от труда быть нечестным, – поэтому заранее считается, что я честен. Я скудоумен, но деньги – это реальный ум всех вещей, – как же может быть скудоумен их владелец? К тому же он может купить себе людей блестящего ума, а тот, кто имеет власть над людьми блестящего ума, разве не умнее их? И разве я, который с помощью денег способен получить всё, чего жаждет человеческое сердце, разве я не обладаю всеми человеческими способностями? Итак, разве мои деньги не превращают всякую мою немощь в её прямую противоположность?

вернуться

271

Здесь, на левой половине XXXVIII страницы, обрывается та часть третьей рукописи, которая написана в виде дополнения к XXXIX странице второй рукописи. Далее в третьей рукописи следует пустая правая половина XXXVIII страницы, а затем «Предисловие» (на стр. XXXIX – XL) и отрывок о деньгах (на стр. XLI –XLIII). Ред.

вернуться

272

Слово неразборчиво. Ред.

вернутьсявернуться

273

В цитируемом у Маркса немецком переводе Шлегеля и Тика это место гласит: «sichtbare Gottheit, die du Unmöglichkeiten eng verbrüderst», т.е. «ты, видимое божество, осуществляющее братание невозможностей» (подчёркнуто Марксом). Ред.

вернуться