ПЕСНЬ ВТОРАЯ Позор тебе, о Бонн, религии твердыне! Посыпь главу золой, бей в грудь себя отныне! На кафедру, что бог всевышний возлюбил, Днесь Бруно Бауэра лукавый посадил. Он брызжет пеною, а за спиной лукавый Вливает в речь его потоки злой отравы. Как пёс взбесившийся, он в ярости кричит; Устами Бауэра нечистый говорит: «Не поддавайтесь же коварным богословам, Всегда вас обмануть и провести готовым. Значенье слов простых им любо извращать И, крадучись, бродить во тьме ночной, как тать. Между собой они всегда в жестокой драке, За букву каждую грызутся, как собаки; Их деятельность – ложь, их проповедь – обман, Дурной софистикой насыщенный туман. Как сельской детворе, соскучившейся в школе, Нет большей радости, чем, убежав, на воле Затеять шум и гам; напрасно их бранит Учитель взбешенный и палкой им грозит; – Так бедный богослов над текстом тщетно бьётся; Разноречивый текст над ним как бы смеётся. Он жмёт его в тисках и гнёт в бараний рог, Позабывая то, что только что изрёк, И в исступлении слова ломает диком, Покуда, наконец, не убегают с криком Противоречья все. Он им орёт вослед: Куда, куда? Назад! Приличия в вас нет! Хватает веры жезл и, вне себя от гнева, Свирепо машет им направо и налево, И в ведовской котёл пихает их назад, Чтоб бедных удушил невыносимый чад. Все таковы они. Евангелисты тоже На невменяемых теологов похожи. Один евангелист не смог понять никак, Что сказано другим, и вот он так и сяк Значенье слов его меняет, извращает, В противоречиях всё глубже утопает; Но дело сделано: предшественник убит… Против Иоанна же никто не устоит. Смотрите-ка»… Но тут прорвалось возмущенье: «Вон богохульника! Он не избегнет мщенья. Да будет вырезан кощунственный язык. Отсюда вон его! Ты, господи, велик!» Но стан другой вскричал: «Да здравствует глашатай Свободомыслия и мрака враг заклятый! Умолкни, род ханжей! Не то, пусть честный бой Покажет, правда ли силён владыка твой». «Долой лжеца, долой!» – несутся крики справа. «Долой ханжей!» – кричит бунтовщиков орава. «Молчать, безбожники!» – «Закройте, овцы, пасть! Вам на рога козлам не миновать попасть». «Владыка наш – Христос». – «Нам Бауэр вождь». Тут палки Заговорили вдруг, и всё смешалось в свалке. Кипит жестокий бой, все без толку орут; Там сломана скамья, пюпитр повержен тут; Безбожники из них воздвигли баррикады И мечут в христиан из-за своей засады Тяжёлых библий том за томом и скорей Спешат их задавить под грудой псалтырей. Благочестивая вотще штурмует братья, Отбиты без труда все штурмы без изъятья. Обильно льётся кровь, и в набожных рядах Не мало раненых, поверженных во прах. Но вот безбожников железные отряды Со своего пути сметают баррикады И лбом кидаются на набожную рать; Она, не выдержав, пускается бежать, – Толкаясь и спеша, толпится в коридоре И переводит дух лишь у ворот, где вскоре, В подмогу присланы от господа, стоят Отряды педелей, и ректор, и сенат. Они пытаются словами примиренья Утишить пыл вражды; но через миг теченье Их втягивает в свой слепой водоворот, И с новой яростью сражение ревёт. По мудрым головам запрыгали дубины, Вновь выпрямляются согнувшиеся спины, У задранных носов стал сразу скромный вид, Как туча в воздухе, пыль книжная стоит. Слетают парики с голов позитивистов… Всё резче и сильней напоры атеистов. От страха смертного на Фихте нет лица: Дрожит ничтожный сын великого отца. Как Брандис ни бежит, а всё-таки от пыли Систем ему сюртук очистить не забыли. Увы! Над Гегелем победа им не впрок: Отряды Гегеля их стёрли в порошок. Вот, вот их сокрушат удары атеистов, Чей натиск сделался поистине неистов. Но нет! На небесах не дремлет божий глаз; Когда его рабов настигнул смертный час, Он Зака ниспослал с прилизанным пробором Пролить елей в сердца, смущённые раздором. Покинул только что он божий вертоград, Как звёзды тихие, глаза его горят, Его могучий нос – столп безграничной веры, Точат уста его слова любви без меры, На богоизбранной ослице он сидит. (Ослицы этой хвост являет странный вид: К нему прикреплены слова библейских текстов, Чтобы врагов пугать и обращать их в бегство.) В раздумьи опустил он голову на грудь, Ослице дух святой указывает путь. Победный клич врага услышав в отдаленье, Он хочет дать пути иное направленье, Но набожная тварь противится, встаёт Внезапно на дыбы и всадника несёт. «Что на тебя нашло, любезная ослица? Откуда ропот твой? Прошу остановиться». Куда тебе! Она садится крупом в грязь; Впервые палку он хватает, разъярясь, И бьёт, и бьёт, и бьёт; животное, не внемля, Кидает всадника, остервенясь, на землю. Но тут внезапно бог уста её открыл И замыслы свои чудесно возвестил: «Брось палку! Дух святой мне преградил дорогу! Идя на бранный клич, я повинуюсь богу. О доблести своей воспомни и восстань, В богоугодную отважно кинься брань. Вещает бог тебе, свои отверзи уши! Из скотьих уст, о Зак, ты весть благую слушай; Ты Заком был досель, отныне Бёйтель[237] ты! Их распрю усмирить ты призван с высоты». И Бёйтель, взор горе воздев, сказал: «О, кто же Твой чудный промысел постигнуть сможет, боже? Через скотину мне ты посылаешь зов; Ему послушен, в бой я ринуться готов». Сказал и поспешил на поле тяжкой брани. Чрез груды бедных жертв мучительных страданий Себе он проложил дорогу напролом, Во славу мира вслух произнося псалом. Душой смущённые стояли оба стана, И Бёйтель, вдохновясь, к ним обратился рьяно: «Ужели в сих местах, где славословий хор Когда-то лишь звучал, днесь царствует раздор? Как смеете вы здесь перед господним ликом Друг друга колотить в затмении великом?» Благочестивых стан, смутясь, отходит вспять, Глядит насмешливо кощунственная рать. И Бёйтель продолжал: «Тут рознь и бой кровавый, А в небесах покой блаженно-величавый. Там хоры ангелов сидят у ног творца, Там божий агнец, сын единственный отца, На землю грешную взирает, сострадая. А вкруг него звучат святые песни рая. Я вижу агнца лик как бы в блаженном сне, Я слышу: он свою вещает волю мне: – „Вотще я уповал на Бруно богослова! Не с нами ныне он; он жертва духа злого. Когда-то в келии сидевший, затворясь, Днесь слово божие он втаптывает в грязь. Его приспешники мою терзают братью; Да будет предан он, неверный раб, проклятью! Се мною избран ты. В широкий мир иди И верных господу на битву приведи! Средь шумных городов и среди сёл безвестных, Ослицу оседлав, вещай о муках крестных. Кольчугу господа на грудь свою надень, Зане уж недалёк последней битвы день. Щит веры в длань возьми; он лучшая ограда От козней дьявола и лютых копий ада. Ты чресла поясом молитвы препояшь, На голову свою надень, избранник наш, Спасенья чудный шлем, и меч служенья богу В ножны терпения вложи. Итак, в дорогу!“ – „Господь, я внял призыв и, верный раб, иду Смести с пути греха безбожную орду“». В храм потекло меж тем собранье рати чистой, В кабак же, как всегда, удрали атеисты. Тут набожный пророк ослицу в рысь пустил И славословить стал владыку вышних сил: «Творцу хвала, в сердцах людей – благоволенье». Все слушали окрест святое песнопенье, А наш блаженный муж всё продолжал свой путь; Ослице ж бог внушал, когда и где свернуть. В то время в Лейпциге сидели тихо рядом Три мужа, издавна намеченные адом. То Руге за столом неистовый сидит; Печать тяжёлых дум чело его хранит; Толстяк и, ты б сказал, миролюбивый малый; Но когти у него острее, чем кинжалы. С пивным филистером его б сравнить ты мог; Но свил себе гнездо в груди его порок. О Руге, веселись! Но веселись с опаской, Великий суд грядёт, с тебя сорвёт он маску. Второй, надменный взор вперивший в свой стакан, – Свирепый Пруц, страстей клокочущий вулкан. Он с человечностью порвал навеки узы; Все чувства у него и думы все – медузы. В сердца невинные он, ловкий рифмоплёт, Зерно греховного безбожия кладёт. Так веселись же, Пруц, но веселись с опаской: Великий суд грядёт, с тебя сорвёт он маску. И третий, наконец, который крутит ус, То Виганд, выдумок живой, ходячий груз, Богохулителей издатель постоянный, Поддержка и оплот всей банды окаянной. Бородкой Блюхера ты не спасёшься, брат! Великий суд грядёт, тебя он ввергнет в ад. Все трое за столом сидят, полны обид; Вдруг Виганд: «Для того ль я деньги, – говорит, – Просаживал, к тому ль дал капитал немалый, Чтоб получить запрет на „Галльские Анналы“»? «О время мерзкое! – тут Руге закричал: – Чтоб цензор целиком не слопал мой журнал, Из рукописей треть я выручал насилу: Всё ж сходит мой журнал безвременно в могилу». На это Пруц: «Увы, стихи мои лежат! Не пропускает их с полгода цензор-кат. Но нет! Шалите вы! Не уморить вам Пруца; Есть выход, чёрт возьми: к эротике вернуться». «Что ж! – крикнул Руге (гнев горел в его глазах), – Литературный мне дозволен альманах; Теките же в него, о сладенькие песни! Новелла скучная, коль можешь, в нём воскресни». «Я ж, – Виганд продолжал, – лелею дивный план: У Мюгге приобресть в пяти томах роман. Отныне прилеплюсь душою к беллетристам; Тех цензоры щадят, те не чета софистам. Вас, пиво и любовь воспевшие, зову И грежу лишь о вас во сне и наяву. Итак, протянем же друг другу руки, братья, И вместе заключим правительство в объятья». Внезапно в комнату лукавый дух вошёл. «Эх вы, „Свободные“, – вскричал он, дик и зол, – Чтò с вашим мужеством, чтò с вашим дерзновеньем? Вас цензор испугал своим постановленьем. Как стыдно мне теперь, что доверял я вам, Вам, львиной шкурою прикрывшимся ослам. Пождите ж! Стоит лишь в аду вам очутиться, Я там вам заклеймлю предательские лица. Но нет, я вас, трусы, не допущу в мой ад, Вас к богу прогоню, в несносный райский сад». «Да не кричи же зря! – тут Виганд вдруг воскликнул; – Для нас исхода нет! Ты плохо в дело вникнул!» «Вы глупы, как ослы, – вскричал со злобой бес: – Из-за деревьев вам, ослы, не виден лес. Анналы Галльские отвергла эта каста? Перекрестите их в Немецкие – и баста. Цензуру буду я отныне выполнять, Все образуется, прошу лишь не плошать. Тому, кто с дьяволом на „ты“, не подобает Бежать за три версты, как только пёс залает. Мужайтесь же! Теперь я далее спешу, А вас за атеизм, как встарь, стоять прошу». Сказав, исчез. И вдруг предстал, – не ждан, не гадан, – Брат Бёйтель; вкруг него курился росный ладан. На богоизбранной ослице он сидит. (И вознесенье он верхом на ней свершит.) Воздевши к небу взор, горящий дивным жаром, «Богоотступники! – вскричал он в гневе яром, – Так говорит господь: вы – дети сатаны, Вы злобой к праведным сынам моим полны; В последний раз к вам шлю избранника-пророка, Чтоб надоумить вас отречься от порока; Раскайтесь же и ниц падите предо мной, Пока но полегли под дьявольской пятой. Так говорит господь: я буду строг к строптивым, Их насмерть поражу во гневе справедливом И на съедение отдам моим рабам; Любезный Хенгстенберг, любезный Бёйтель, – вам! Могила грешникам да будет в нашем чреве. Так рёк господь». – Сказал и удалился в гневе. вернуться

237

Игра слов: «Sack» – «мешок», «Beutel» – «мошна». Ред.