Глава двадцать восьмая

ИЕЗУИТСКИЕ КОЗНИ

Авентира V

Причудливый путь избирают знамения.

На санкт-петербургском Монетном дворе отштамповали новую партию серебряных рублевиков. Дело, казалось бы, вполне обыденное. И в том, что император Павел Петрович, подражая великому деду, повелел расположить четыре вензельные литеры «П» в виде креста, тоже ничего, достойного удивления, не содержалось. Однако на размышления, притом самого серьезного толка, наводил реверс. «Не нам, не нам, а имени твоему», — недвусмысленно возвещала чеканка. Взяв тамплиерский девиз, молодой государь возлагал на себя роковое бремя. Его готические фантазии и ставшие повсеместной притчей во языцех романтические склонности грозили далеко завести издерганную произволом Россию, которой опостылели чужеземцы-временщики, въезжавшие в тронную залу на штыках гвардии [158] .

Лучшие люди страны связывали с именем Павла надежды на просвещенное правление, всяческие реформы. Вместо этого начинался мрачнейшего свойства рыцарский балаган, маскарад, от которого изрядно попахивало католической контрреформацией. Все теперь выстраивалось в единую линию: вояж по Европе, совершенный под именем графа Норд, встречи с мартинистами [159] , иллюминатами и прочими искателями чудес, беспокоившая еще покойницу Екатерину возня вольных каменщиков [160] . И каменщики, проникшие во дворец в обличье учителей, и их соперники иезуиты зорко следили за созреванием наследника, чьи прекраснодушные порывы к грядущему переустройству мира теперь, после якобинского террора, могли вызвать лишь грустную улыбку. И хотя впоследствии Павел с присущим ему шараханьем из крайности в крайность резко отшатнулся от секретных лож, вырастивших бунтовщиков и цареубийц, тяга к эзотеризму, к запредельной мечте, очевидно, осталась. Иначе никак нельзя было объяснить таинственное эхо, долетевшее из тьмы веков, — мелькнувшую в дворцовых зеркалах сумеречную тень тамплиерских забытых исканий.

Стоит ли сожалеть о невольных промахах юности?

Особливо о тех, что имели место в то достопамятное путешествие, когда карету с графской короной на дверце трясло по разбитым дорогам всевозможных курфюршеств и герцогств. «Графиня Норд», будущая государыня Мария Федоровна, целиком и полностью разделяла искания и надежды супруга. Да и могло ли быть иначе? Урожденная София-Доротея-Августа-Луиза, воспитанная отцом, герцогом Вюртембергским, в лучшем духе немецких семейств, она всем своим видом являла образец послушания. В ее девичьем альбоме красовалось аккуратно переписанное стихотворение: «Нехорошо по многим причинам, чтобы женщина приобретала слишком обширные познания. Воспитывать в добрых нравах детей, вести хозяйство, наблюдать за прислугой, блюсти в расходах бережливость — вот в чем должно состоять ее учение и философия». Не ей, нареченной Софией (мудростью), было суждено предостеречь Павла от ошибок. А их было допущено предостаточно, в том числе и сугубо дипломатических. В Стокгольме он позировал придворному живописцу, будучи облаченным в передник мастера шотландского обряда «строгого послушания», в Сикстинской капелле Ватикана доверчиво раскрыл сердце римскому папе. А сколько вертелось вокруг него всякого рода шарлатанов, которые на поверку оказывались либо шпионами, либо отъявленными мошенниками? Духовидцы, делатели золота, адепты животного магнетизма — все они прямо из кожи вон лезли, добиваясь внимания путешествующей четы. Все жило, все дышало тогда ощущением невероятного, предчувствием удивительных перемен. А чем закончилось? Окровавленной корзиной, куда полетели головы Людовика и Марии-Антуанетты, милых, сердечных людей, окруживших гостей из далекой гиперборейской империи утонченным европейским комфортом.

Безумным заблуждением было начинать царствование под тамплиерским девизом. Павел не мог не знать о страшных словах гроссмейстера Жака де Моле, проклявшего род французских королей до тринадцатого колена [161] . Именно так оценила выпуск новой монеты роялистская эмиграция. Зато русское общество даже не всколыхнулось. Эка невидаль: серебро! Генерал-прокурор Куракин, прозванный завистниками «алмазным князем», счет вел только на золото, притом десятками тысяч, а Кутайсов, возведенный в графское достоинство турчонок, чистивший царевы сапоги, вообще не был силен в грамоте. Кому было судить? Безбородко, сорвавшему миллионный куш и княжеское звание с титулом «светлость»? Полицмейстеру Буксгеведену?

Те, кто единственно имели высокое право на суд, безмолвствовали в неведении. Закрепощенных мужиков, которым Павел в бытность цесаревичем намеревался якобы даровать свободу, мало трогали благородные порывы и рыцарские мечты царя. Для крестьянина рубль — целое состояние. Многие из них даже в глаза его не видели. Однако чутким к малейшим указаниям на изменение политического курса дипломатам и всякого рода секретным агентам новенькие серебряные кружочки послужили важным знаком. Слухи насчет иезуитов, якобы набиравших все большее влияние, сразу обрели недвусмысленное подтверждение. Сами иезуиты, обычно крайне осторожные и скрытные, даже не сочли нужным их опровергнуть.

Граф Литта, папский нунций при русском дворе, за каждый новехонький рублевик заплатил золотом. Нумизматические новинки были поспешно отправлены с фельдъегерем в Ватикан.

Под натиском победных наполеоновских армий шатались не только троны. Первыми дуновение грядущего века ощутили иезуиты, которых ветер революции погнал, как перекати-поле, из страны в страну [162] . Падали полосатые пограничные шлагбаумы, заколачивались окна монастырей и коллегиумов, отмеченных эмблемой пылающего сердца. Европа брезгливо стряхивала с себя липкую паутину наушничества, доносов и злостных интриг, чьи поразительные хитросплетения часто лежали за гранью здравого смысла. Но возведенное еще Игнатием Лойолой величественное строение не могло быть разрушено в результате нескольких подземных толчков, пусть даже большой еилы. Слишком глубок и прочен оказался фундамент невидимого храма. Именно сейчас, когда в политике первого консула, обнаружившего явное стремление к авторитарной власти, проявились благоприятные тенденции, судьба давала «Обществу Иисуса» новый шанс поправить дела. В нынешних условиях русский монарх мог пойти значительно дальше Екатерины, приютившей вместе с обломками роялистской знати тайных миссионеров. Любой ценой следовало окружить Павла своими людьми и, искусно играя на тайных струнах его мятущейся души, осторожно повернуть русскую политику в нужную сторону.

158

…Россию, которой опостылели чужеземцы-временщики, въезжавшие в тронную залу на штыках гвардии… — Имеется в виду эпоха дворцовых переворотов, последовавших после смерти Петра I в 1725 г. Начало им положила Екатерина I, утвердившаяся на престоле при поддержке гвардейских полков — Преображенского и Семеновского. После ее смерти и недолгого царствования Петра II власть перешла к Анне Иоанновне (1693—1740), период правления которой характеризовался засильем иностранцев и установлением режима жесточайших репрессий, получившего название «бироновщины». Фактически всю власть сосредоточили в своих руках всесильные немцы-временщики: Э. Бирон (1690— 1772), фаворит императрицы, получивший титул герцога Курляндского, А. И. Остерман (1686—1747), глава Кабинета министров, и X. А. Миних (1683—1767), генерал-фельдмаршал, президент Военной коллегии. Борьба между ними после смерти Анны Иоанновны привела к аресту и ссылке Бирона, а затем Миниха. Остерман был в свою очередь предан суду и сослан после нового дворцового переворота, совершенного при помощи гвардейцев Преображенского полка и приведшего к власти дочь Петра I Елизавету (1709—1761). Ее примеру последовала через двадцать с лишним лет Екатерина II (1729—1796), которая, опираясь на гвардейские полки, свергла с престола своего супруга Петра III. Годы правления Елизаветы Петровны и Екатерины II характеризовались ростом влияния фаворитов на государственные дела.

159

…встречи с мартинистами, иллюминатами… — Мартинисты — наименование одного из обществ русских масонов, основанного в 1780 г. и названного по имени теософа Сен-Мартена Луи Клода (1773 — 1803); иллюминаты — под этим именем известны четыре общества. По преимуществу же иллюминатами назывались члены общества, основанного в 1776 г. Адамом Вейсгауптом. Этот союз, по замыслу создателя, должен был бороться с суеверием и невежеством, распространяя просвещение и нравственность. Конечная цель его — замена христианства деизмом, равно как и монархического строя — республиканским.

160

…беспокоившая еще Екатерину возня «вольных каменщиков». — Вольные каменщики (или франкмасоны, от французского franc mason вольный каменщик) — участники религиозно-нравственного движения, возникшего в начале XVIII века в Англии и быстро распространившееся в других странах. Противопоставляя себя государственности и официальной церкви, масоны стремились создать тайную всемирную организацию. Наиболее достоверные данные о первых масонских ложах в России относятся к началу 1730-х гг. Масонство было широко" распространено в самых широких кругах русского общества. К левому крылу масонства были близки многие русские просветители, некоторые масонские ложи были связаны с ранними декабристскими организациями. К середине XIX века масонство перестает играть сколько-нибудь заметную роль в истории русского общественного движения.

161

…о страшных словах гроссмейстера Жака де Моле, проклявшего род французских королей до тринадцатого колена… — Моле, Жак де (1243—1314), последний великий магистр ордена тамплиеров. Осужден и сожжен в 1314 г. С проклятием Жака де Моле связывали конец династии Капетингов во Франции (1328).

162

Первыми дуновение грядущего века ощутили иезуиты, которых ветер революции погнал, как перекати-поле, из страны в страну… — Иезуиты — члены наиболее влиятельного в католической церкви монашеского ордена, созданного в 1534 г. Игнатием Лойолой. Одна из главных опор папства в борьбе против Реформации. Иезуиты участвовали в деятельности инквизиции, вдохновляли и организовывали борьбу с народными антифеодальными движениями XVI—XVIII вв., боролись против государственной централизации (выдвинули теорию, обосновывавшую право на «тираноубийство»). К середине XVII в. возмущение орденом привело к изгнанию иезуитов из многих стран: Португалии (1759), Франции (1764), Испании, Неаполя (1767) — и к ликвидации ордена папой Климентом XIV (1773). В эпоху Реставрации орден был вновь восстановлен (1814).