Веселый, возбужденный опасностью, Гачаг Наби как из-под земли вырос перед глазами Тамары и Гогия.

— Ой, — воскликнула Тамара, уронив на землю тюбики с красками.

— Женщины все одинаковы, — засмеялся Гачаг. — Даже самые бесстрашные, видя мышь или гостя, кричат: «Ой!» Чем это вы тут заняты? — рокотал он, радуясь свиданию с друзьями. — Ого! Снова наша «Кавказская орлица». Здесь она у вас как будто еще красивее.

С почти законченного холста смотрела на Ало-оглы Хаджар: ясное, открытое лицо, едва уловимая, гордая и одновременно добрая улыбка и испытующий взгляд строгих, глубоких глаз.

— Здравствуй, Хаджар! — едва слышно произнес Гачаг Наби, затем снова заговорил, стряхивая с себя минутное оцепененье. — А это что? Ну, это не дело, друзья. Причем же тут я? Чем я заслужил, чтобы меня рисовали такие знаменитые художники… И потом, усы бы хоть покороче сделали. А то и впрямь разбойник какой-то. Что же, может, вы и правы. Я — уже давно не я. Мне Агамирза говорил, что вы тоже копаете подземный ход. За помощь спасибо! А вот больше этого не нужно делать. Зачем портить руки! Вы несете свободу своим чудом, своим талантом. А рыть пшеничную яму найдется кому, вон какие орлы со мной!

Как ни отговаривали Ало-оглы, как ни понимал он, что делает опасный шаг, все не удержался, пробрался в. хижину Карапета, вызвав у друзей взрыв радости, а в хозяевах робкое смятенье. Глаза незнакомца, хоть и добрые, поражали своей проницательностью, они жгли, вселяя беспокойство.

Айкануш сделала нетерпеливое движение в сторону незнакомца, явно намереваясь задать какой-то вопрос, но Томас незаметно остановил ее. Карапет понял, что перед ним не обыкновенный гость, возможно, сам Гачаг Наби, и молчал от робости, испытывая тем не менее гордость за себя: не ко всякому является этот человек.

Долго оставаться было опасно. Понимая это, Наби думал не о себе; ему, напротив, хотелось стычки с жандармами или казаками, но так можно было погубить начатое дело, погубить Хаджар, друзей. Сделав несколько ударов киркой по вязкой глине, Ало-оглы прислонился к краю ямы и закрыл глаза. Ему казалось, что он слышит из глубины земли голос Хаджар.

— Уходи, — говорила она ему. — Уходи, ты нужен не здесь!

— Но я не могу оставить тебя, я должен что-то делать для твоего спасения, отвечал он мысленно.

— Ты должен, ты должен, Наби. Помни о народе, помни о людях, которые пошли за тобой.

— Не могу, не могу думать ни о ком, кроме тебя, моя Хаджар.

— Ты должен, должен. Ты не имеешь права сейчас рисковать собой. Ты себе не принадлежишь, Наби. Ты принадлежишь народу.

— Я люблю тебя, Хаджар, моя Дикая кошка, моя Орлица.

— И я тебя люблю, но уходи, уходи, уходи…

— Хорошо, — почти вслух произнес Наби. — До свидания.

— Прощай, — грустно отозвалась она.

Гачаг обнял Аллахверди, затем обернулся к Карапету и Айкануш и сказал тихо:

— Спасибо вам! О таких, как вы, народ слагает бессмертные песни. Спасибо, друзья, великое! Томас, проводи меня, нужно моих людей получше устроить.

Они вышли, но в хижине еще долго звучал голос этого сильного, красивого и печального человека.

Глава шестнадцатая

Генерал окончательно слег. Его бил озноб, лицо было покрыто испариной. Шушинский лекарь пустил немного крови, дал отвар какой-то травы, но легче не стало. Генерал то и дело впадал в забытье, метался в постели, скрежетал зубами. Одно и то же видение накатывалось на него.

Исполинского роста человек медленно шагает по полю к цепи солдат, которой командует генерал. Шаги его бесшумны, лик грозен, брови сдвинуты. «Пли!», командует генерал. И после залпа вместо одного исполинского человека появляются рядом еще несколько, 'похожих друг на друга, как две капли воды. Они надвигаются на солдат спокойно, с суровыми глазами, устремленными на генерала. «Это он, Гачаг Наби! Он хочет моей крови», — в ужасе думает генерал.

— Пли! — командует он, но цепь молчит. — Пли! — кричит он, но видит, что вместо солдат лежат в цепи люди в папахах и бурках. Они встают и смеются, скаля белые зубы. — Артиллерия! — хочет крикнуть генерал, но не может. Ноги наливаются тяжестью. А исполинские люди все ближе и ближе. И вдруг генерал с ужасом видит, что впереди них идет наместник Кавказа, делая призывные знаки и указывая на него; генерал хочет обернуться, но не может. Сильные руки удерживают его, а рядом слышится женский смех. Генерал не видит, кто его держит и кто смеется, но знает, что это его домашний врач и Клавдия. Он начинает биться в смертной тоске и со стоном просыпается.

— Он очнулся, — сказала Клавдия. — Он очнулся! Федор Матвеевич, вам легче?! Федор Матвеевич, вы узнаете меня?

— Узнаю, — сказал обессиленный генерал, пытаясь улыбнуться. — Как ты здесь очутилась?

— Потом, — вмешался врач. — Потом поговорите. Вам нужен полный покой. Вот, пожалуйста, примите это.

Жена приподняла голову губернатора с подушки, и он, как ребенок вертя головой, выпил полстакана какой-то горько-соленой жидкости.

— Какая гадость, — сказал он, откидываясь на подушку. — Какая гадость вся наша жизнь, Клавдия!

— Успокойся, дорогой. Вот доктор говорит, что страшное позади. Кризис миновал. У тебя просто переутомление. Спи! Постарайся уснуть.

— Как там идут бои в Зангезуре?

— Какие бо…

— Все преотлично, — прервал ее врач. — Разбойники в ловушке.

— Нельзя, чтобы наши солдаты входили в близкий контакт с ними, — сказал генерал, вспомнив свои страшные сны. — Бейте их артиллерией, артиллерией. А с флангов тесните конницей.

— Хорошо! — сказал врач. — Я передам ваше указание.

— Ты плачешь, Клавдия? — спросил генерал.

— Ну, что ты, милый, — улыбнулась Клавдия, украдкой смахивая слезы.

— Я хочу спать!

— Правильно. Нужно, очень нужно поспать. А проснетесь совершенно здоровым, — произнес врач, поправляя простыню.

— Спит. Пойдемте, сударыня.

— Неужели так серьезно? — со слезами спросила Клавдия, как только они вышли.

— Думаю, что да. Серьезно. Я, кстати, предупреждал вас. У него сильное нервное потрясение. И чрезвычайно опасно продолжать начатое путешествие. Ему нельзя появляться в Зангезуре, нельзя заниматься никакими делами, касающимися бунта. И вообще, мое мнение такое, что генералу нужно немедля подавать в отставку.

— В отставку? — воскликнула генеральша, и слезы ее моментально высохли. Ну уж нет, его враги только этого и ждут! Только не сейчас. Я сама доведу дело до конца. Жена наместника думает, что выиграла, но я ей не дам издеваться ни над собой, ни над мужем.

— Как знаете, — пожал плечами врач. — Я весьма далек от политики. Я только лекарь. Мое дело предупредить вас.

— Может быть, пригласить армейского священника? — спросила Клавдия.

— Смею вас заверить, бог тоже мало смыслит в политике. А священник только напомнит генералу о такой неприятности, как смерть.

— Что же делать, что?

— Я уже сказал.

— То, что вы сказали, это поражение, а я уступать не собираюсь.

— Вы поставите под удар мужа, только и всего.

— Вы забыли, что на мне мусульманский платок. В нужный момент я брошу его перед врагами мужа, и кинжалы лягут снова в ножны!

— Ах, моя дорогая, — неожиданно ласково и покровительственно, как будто они были близки, сказал врач. — Что такое кинжалы в сравнении с политическими интригами.

Врач не лицемерил, когда говорил, что далек от политики. Действительно до поры до времени политика его совершенно не интересовала. Но вихрь последних событий закружил и его. Наместник через доверенных людей дал знать, что если он будет особо заботиться о здоровье генерал-губернатора, то наместник будет ему особо благодарен. Впрочем, врач волен поступать, как знает. В этих словах нельзя было не заметить скрытой угрозы.

Врач, конечно, догадался, чего от него хотят. Надо вывести из игры генерала. Сделать его беспомощным. Для чего это нужно, он до конца не мог понять, но это было нужно наместнику. По-своему он был привязан к губернатору и был многим обязан ему, тайно обожал генеральшу, и теперь, стараясь выполнить указание наместника, от которого зависела вся его будущая судьба, пытался сделать это как-нибудь безболезненнее и не очень идти против своей совести, всех удовлетворить и из всего извлечь выгоду. И здесь единственно правильным было бы уговорить губернаторшу добровольно отказаться от политической игры.