И сейчас он ждал ее, зная, что она утолит немного его тревогу, подскажет, быть может, выход из неприятного положения, в которое он попал не по своей вине.

— У вас утомленный вид, — сказала Клавдия, подставляя ему щеку для поцелуя. — Будто вам, генерал, ехать не в Тифлис, а в Сибирь.

— Из Тифлиса сейчас легко угодить в Сибирь! — ответил генерал с грустью, чувствуя, что ему становится спокойнее.

— Вот уж не думала, что боевой генерал может придавать значение каким-то пустякам, — сказала жена, усаживаясь в глубокое кресло. — Лучше расскажи по порядку, что, собственно, тебя взволновало в этом вызове?

— Эта проклятая местная пугачевщина может меня погубить, — по-детски обиженно проворчал губернатор. — Это хороший повод убрать меня отсюда.

— Это я знаю, — нетерпеливо повела бровью Клавдия.

— Не знаешь, не знаешь, на какие интриги способны чиновники, у которых больше честолюбия, чем знатности. Легкая усмешка пробежала по губам его жены.

— Ну, конечно же, откуда мне знать об ваших государственных делах! И все же, генерал, вы что-то не договариваете.

— Видишь ли, — смущенно произнес генерал. — Видишь ли… В последний раз, ты помнишь, мы ходили на кабана, а вечером, вот здесь, засиделись допозна с Белобородовым. Я, видно, переусердствовал с шампанским. Но помню, что князь рассказывал о каком-то своем проекте. Что-то про самоуправление Кавказа, а я поддакивал.

— Что же из этого? — внимательно слушая, спросила Клавдия.

— Ты последствий не знаешь. Белобородое, этот сумасброд, направляет свой дурацкий проект наместнику. И наместник пересылает его самому государю со своими, разумеется, примечаниями. Не уверен, что Белобородое не сослался в своем письме наместнику на мое сочувствие его идеям. Или не сказал кому-нибудь о них.

— Князь не настолько глуп, — поморщилась Клавдия. — Одним словом, я еду с тобой! — Она решительно поднялась. Губернатор почтительно поцеловал ей руку.

— Я благодарен вам, — сказал он, как всегда в приливе нежности, переходя на «вы». — Но это никак невозможно. Это лишний повод для разговоров.

— Тогда слушайте меня внимательно, генерал! Вы были хорошим армейским командиром, таким и оставайтесь. Идите сразу в атаку, если почувствуете, что вас хотят взять голыми руками. Это с наместником, что касается его превосходительства…

— Нет, каково! — взорвался вдруг губернатор, отвечая 9обствен-ным мыслям. Довели народ до того, что он бунтует, не могут справиться с какой-то дикаркой, черт ее побери, наделали глупостей и теперь ищут виновного! Я напишу к государю! Я напишу ему обо всем! Обо всем!

Во время приступов раздражительности, которые происходили в последнее время все чаще и чаще, губернатор терял способность рассуждать логично, становился капризным и беспомощным точно малое дитя, и Клавдия, зная, что его в эти минуты нельзя ни переубедить, ни перечить ему, применяла испытанное средство: роняла невзначай ласковое слово, ерошила на затылке волосы, и он понемногу делался смирным. Лекарство действовало безотказно.

Через час, успокоенный и обласканный женой, генерал сел в крытый фаэтон, вооружённые конники, сопровождавшие его, тронули лошадей, кавалькада с цоканьем пошла по неширокой мостовой, и скоро на- голубом полотне неба появились очертания островерхих гор. И губернатор подумал, что все не так уж мрачно, как ему кажется, что все образуется, все уляжется, и потечет снова жизнь легкая и приятная, как вон то облако, бездумно бегущее по небу.

В таком настроении он прибыл в Тифлис, и тем неожиданнее и страшнее показался ему тот прием, какой ожидал его в канцелярии наместника. Так и не давший себе труда разобраться в политике интриг, недальновидный и, в сущности, безобидный и доверчивый человек, генерал был с первых минут смят, опрокинут, атакован с флангов. Вскоре ему стало казаться, что он и в самом деле виновен во всех грехах, в которых его обвиняли наместник и министр.

Растерявшись, он отмежевался от князя Белобородова, к которому никогда ничего, кроме симпатий, не испытывал, признал за собой вину, которой за ним не было, и дошел до того, что просил прощения и даже клялся перед супругой наместника, не замечая в ее глазах злорадного огонька отвергнутой им некогда женщины. Возвращаясь прежней дорогой, генерал уже с ненавистью и со страхом смотрел на окружающие горы, с ужасом вспоминал, какие ошибки он совершил, как его унижали, топтали; запутывался в своих мыслях все больше и больше и появился на пороге своего особняка мрачнее тучи. Он велел принести в кабинет графин водки, потом еще и пил до тех пор, пока не объявилась Клавдия, раскрасневшаяся от прогулки верхом, бодрая, свежая, красивая.

— Я погиб, Клавдия, — сказал он, поднимая налитые кровью, но трезвые глаза. — Ты думаешь просто отставка? Не-е-т!

— Поставьте графин на место! — властно приказала жена. — Застегните мундир, сядьте прямо!

— Меня унизили, Клавдия, — сказал он еще раз с невыразимой грустью. — За что, кому я сделал плохое?

Клавдия внимательно посмотрела на мужа и поняла, что всякий разговор с ним сейчас бессмысленен. Лицо ее внезапно преобразилось.

— Ну, вставай, вставай. Тебе отдохнуть пора. Пойдем в спальню, — шепнула она ему на ухо, и он, схватив ее руки, стал покрывать их страстными поцелуями, бормотал несвязное, ласковое, нежное, и она почувствовала на своих ладонях горячие слезы.

Вечером она заставила мужа рассказать все, что произошло в Тифлисе, до малейших подробностей, выспрашивала, как при разговоре вели себя наместник и министр, виделся ли он с женой наместника, что она ему говорила, какое на ней было платье. Губернатор с трудом восстанавливал в памяти мелочи, которые казались ей очень важными, но в конце концов, намучившись, Клавдия составила для себя более или менее правильную картину происшедшего.

Видимо, движение бунтовщиков приняло угрожающий характер. И государь дал знать наместнику о своем недовольстве. Ничего хорошего ни наместнику, ни министру это не сулит. Естественно, нужно найти главного виновного всех этих событий, убедить министра, что этот виновник не он сам, а министр готов, чтобы его убедили, так легче выпутаться из щекотливого положения.

«Они одурачили его, — глядя жалостливо на мужа, думала Клавдия. — Они его обвинили, и он принял это на веру. Теперь они стравливают его с князем Белобородовым и требуют самолично навести в Зангезуре порядок. Порядок в короткий срок, конечно, нельзя восстановить. Но это для них выигрыш времени. Потом они выдадут императору Белобородова как первого мятежника, а Федора как никчемного правителя, бестолкового губернатора, утолят жажду мести и предупредят будущие осложнения. Благо, виновные уже есть, грехи на них переложены. Здесь не без помощи жены наместника. Не без помощи! Старая карга, тобой побрезговали, теперь ты мстишь».

— Что же вы думаете делать? — спросила спокойно Клавдия.

— Не знаю! Пропади все пропадом! Ну, поеду в Зангезур, — убитым голосом ответил губернатор.

— Поедете-то вы обязательно, вам нельзя не ехать. Но надо ехать не так, как в Тифлис!

Мысль Клавдии работала быстро и расчетливо. Нет, она не хотела сдаваться, она не хотела отсюда уезжать посрамленной, она вообще не хотела уезжать отсюда. Она была здесь первой и первой хотела оставаться. Они могли вернуться к себе в имение или купить небольшое поместье за границей, допустим, но так убить последние свои дни, возиться со стареющим мужем, слушать одни и те же армейские анекдоты, какие-то татарские стихи, и не ощущать уже больше никогда этой пленительной дрожи, когда перед тобой склоняются почтительно, снимая мохнатые шапки, необузданные мужчины дикого края и покорно приседают в затверженном поклоне молодые рабыни, не слышать восхищенного шепота вслед за собой, не быть законодательницей мод, не иметь этих восхитительных прогулок в горах… И не это даже главное. Она просто не хотела, не умела уступать!

— Мы поедем вместе, и на этот раз ты не посмеешь меня ослушаться, — сказала она, едва заметно раздувая побелевшие ноздри. — Ты займёшься войсками, тюрьмой, Белобородовым, я встречусь с этой татаркой.