Вниз по течению — пески, тамариск, безлюдье.

Сыщики плелись за Сандро, уже и не очень заботясь о скрытности, то шастая от куста к кусту, то плюхаясь в песок.

Но сколько бы шпионов ни следовало за ним по пятам, дюжина, тридцать, сотня, Дато теперь было нипочем, он уже выбрал свой жребий.

«Орлица Кавказа», в его представлениях, превращалась в удивительную легенду, в манящий мираж, в символ бессмертия. Все уйдет бесследно, все канут в Лету — и длиннохвостые помпадурши, и бекские жены, а крестьянская дочь Хаджар останется жить дастаном в памяти народной, песнями, славящими ее. И эта слава вечно сохранит имя героини!

У Наби-голубым-голубые глаза, Наш Наби для врага-супостата гроза, Кров Наби подпирает собой небеса, Пусть же славят тебя, ай Гачаг Наби, Чья Хаджар посмелей, чем смельчак Наби! Над вершинами гор нависает туман, Опасается враг и мучитель: аман! И сродни Кёроглу — наш Наби-гахраман![28] Пусть же славят тебя, ай Гачаг Наби, Чья Хаджар посмелей, чем смельчак Наби! Хмурит брови Наби — лиходею грозит, В сердце злого врага беспощадно разит, Бекам, ханам пощады просить — не просить… Пусть же славят тебя, ай Гачаг Наби, Чья Хаджар посмелей, чем смельчак Наби! Полуденное солнце стоит в вышине, И Хаджар понеслась на своем скакуне, И молва разнеслась по родной стороне. Пусть же славят тебя, ай Гачаг Наби, Чья подруга смелей, чем смельчак Наби!

Глава шестидесятая

Когда дверь закрылась за сконфуженным статс-секретарем, государь взял со стола портрет «Орлицы Кавказа», долго сверлил его глазами и вновь бросил на прочитанный рапорт главноуправляющего. Увидеть бы эту «татарку» воочию… Поглядеть на эту узницу-недотрогу… Никак, видишь ли, там, в каземате, не могут к ней подъехать, подступиться…

И не чета она ветреным строптивицам, которых можно приблизить ко двору, осыпать милостями и умаслить… Не чета она светским жеманницам, которым можно вскружить голову комплиментами и бриллиантовыми перстнями, растопить их сердце лобзанием ручки.

Царь вспоминал… В народе считали, что так вспоминает он о своих приключениях:

— Вы говорите от чистого сердца, государь?

— Да, совершенно чистосердечно, мадам. Вы — ангел, сошедший с небес!

— С небес?

— Да, да, ангел небесный…

— Вы преувеличиваете, ваше императорское величество.

— Я не кривлю душой, мадам.

— Покорнейше благодарю.

— И я благодарю вас, — царь огляделся, нет ли поблизости нежелательных ушей. — Но, право… ценит ли ваш супруг свое божественное сокровище…

— Увы… Он меня не замечает.

— Почему же?

— Все по сторонам смотрит…

— Вы — звезда нашего бала-маскарада…

— Внушите это моему благоверному…

— Вы, стало быть, недовольны им?

— Да…

— Я готов преданно служить вам. Я готов доказать свою верность…

— А вдруг… — лукаво усмехнулась покорительница императорского сердца, мой муж вызовет вас на дуэль!

— Я приму вызов… — хмелея от восторга, пылко прошептал царь и, взяв нежную руку, хотел было приложиться устами, как тут промелькнула тень: это был шеф третьего отделения. Государь отпустил руку, пряча конфуз и досаду и стараясь сохранить подобающее достоинство.

— Ради вас я готов стреляться с кем угодно.

— О нет, государь!.. Я бы не хотела, чтобы вы рисковали своей бесценной жизнью… столь необходимой вашей империи… К тому же… дуэли нынче вышли из моды…

— Я не очень больно стиснул вашу ручку?

— Чуть-чуть… пустяки…

— Увы, я хотел поцеловать вас…

— Что же вам помешало?

Ну, и так далее…

После такого общения в кулуарах дворца они, как ни в чем не бывало, устремлялись в зал, в ослепительное сияние бала-маскарада.

Теперь, спустя год, глядя на злополучный рапорт с Кавказа, государь испытал щемящую боль при воспоминании о давнем флирте, который, увы, был прерван: вскоре господина N отозвали вместе с обворожительной супругой, увезшей на точеном пальчике бриллиантовую память о высочайшей благосклонности…

Да, принесла тогда нелегкая этого генерала охранки!..

Глава шестьдесят первая

Государь вернулся к мыслям о портрете «Орлицы Кавказа». Она оставалась для царя загадкой.

Кто же эта женщина, способная постоять за себя, даже в столь безнадежном, обреченном положении, среди мундиров и штыков?..

Да уж, эта непокорная «дикая кошка» не чета покладистой светской ветренице… С ней… должно быть, шутки плохи. Государь не знал об участи Кичик-хана, жившего по ту сторону Аракса, который поплатился головой за посягательство на честь воинственной «татарки»… Будь она покладистей — могла бы давно уговорить Наби прийти с повинной или даже подыскать себе более подходящую «партию».

Но тогда Хаджар не была бы Хаджар.

«Как же быть с этой разбойницей? — размышлял государь. — Как сломить ее волю?

Затоптать ее в грязь, опозорить на весь мир? Взять ее силой? Это ли не худшая кара для нее и всех ее сородичей? Уничтожить ее — если не физически, то нравственно! Тогда неповадно будет ей петь дифирамбы! То-то будет пощечина!

Развенчать, ославить эту „туземную амазонку“! Тогда ей одно останется умереть! Тогда и Гачаг Наби станет на колени… Всему Кавказу урок впрок пойдет… И магометанским бунтарям, и христианским еретикам…»

Самодержец упивался мстительными грезами, не сводя ненавидящего взора с портрета летящей на коне воительницы. И вдруг ему почудилось, что Хаджар повернула лицо к нему и их взгляды скрестились… От этого наваждения государя передернуло… Он стряхнул головой, откинулся на спинку кресла, пытаясь отогнать навязчивую иллюзию…

Самодержец позвонил, вызвал статс-секретаря.

— Слушаю вас, государь.

— Вели приехать сюда министрам…

— Каким, государь?

— Внутренних дел, иностранных, военному и начальнику третьего отделения…

— Еще кого изволите вызвать?

— Довольно и их.

— Врозь примете или…

— Неважно…

— Должно быть, дело чрезвычайно важное? — осторожно полюбопытствовал статс-секретарь, уловив в царской иронии недоброе предзнаменование.

— Да уж, взбучку задам. Так и скажи. Шкуру спущу! Понятно?!

— Так точно, государь.

Очень, очень государь гневался. До чрезвычайности.

Глава шестьдесят вторая

Человека очеловечивает, возвышает и утверждает в жизни его духовная чистота, его нравственная сила, его благородная вера. Эта сила и вера помогают ему с честью и достоинством пройти через все испытания. Так вели себя борцы против самодержавия в мрачных казематах, в сибирской каторжной глуши…

Те, кто строил свое благополучие на несчастьях других, кто за тридцать царских сребреников продавал и предавал, погрязли в болоте нравственного убожества, теряя свой человеческий облик.

Дато выбрал иной путь.

И этот путь вел его к одной из землянок на берегу Куры, затерявшейся в густых зарослях.

Но сперва надо было избавиться от «хвоста». Нельзя было петлять, кружить до бесконечности.

Он дождался наступления сумерек, и описал ложный крюк, уведя шпионов далеко от этого места, затем, при полной темноте, круто изменив направление, неслышный и невидимый, берегом подкрался к ничем не примечательной, казавшейся заброшенной и необитаемой землянке. Но Дато знал то, чего не могли знать его преследователи, бывшие сослуживцы.

вернуться

28

Гахраман — герой.