Одевшись, он велел Карапету:

— Теперь, дорогой, быстро ступай на свое место, в каземат.

— Что я там должен сделать?

— Убрать сторожа, который торчит около камеры Ханали-кызы.

— Убить?!!

Все затаили дыхание, и Гачаг Наби, усмехнувшись, погрозил стражнику пальцем. Карапет нервно облизнул языком мгновенно пересохшие губы. Потом он отошел в сторону, боязливо покачав головой.

Однако смятение его было недолгим. Уже через минуту он сам подошел к Гачагу:

— Ало-оглы, ты боишься, что я не смогу убить, если понадобится? Смогу, поверь мне!

— Верю мой храбрый Карапет, но пока от тебя этого и не требуется.

— Так что же нужно?

— Пусти в ход свое испытанное оружие!

Гачаг Наби кивнул в угол хижины, где стоял небольшой дубовый бочонок с чачей.

— Напои сукина сына так, чтобы он головы поднять не мог!

— А если он пить не захочет?.. Гачаг опять усмехнулся:

— Захочет, если как следует попросишь!

— Потом?

— Открой дверь камеры Хаджар.

— А потом?

— Когда мы уйдем подземным ходом, открой камеру Лейсана и спасайтесь с ним тем же путем. Или переодень его в форменную одежду и выведи за ворота.

— Хорошо.

— Во всех случаях, сбор в известном всем месте у перевала.

— А если мы попадемся?

Гачаг Наби погладил пышные усы.

— Что я могу тебе сказать? Постараемся, чтобы это не случилось.

Тут Ало-оглы перехватил взгляд, которым Айкануш впилась в Карапета. В нем было столько любви и тревоги…

— Ну как, дитя Кафана? — спросил молодую женщину Гачаг. — Боишься за мужа? Не надо. Он у тебя парень крепкий. Справится.

Никогда Айкануш не любила мужа так сильно, как в эту минуту, и никогда еще так не тревожилась за него.

— Бог милостив! — вздохнула она. — Бог даст, обойдется. — И она повернулась к иконе с теплившейся перед ней лампадкой:

— Сохрани мне Карапета, Иисус, сын девы Марии! — прошептала она, истово крестясь. — Сохранишь?

Но нарисованный на темной доске Христос смотрел на нее загадочно и не отвечал.

Глава восемьдесят первая

И лев мечется, если попадет в клетку.

Конечно, «кавказская орлица» держалась достойно и гордо. Сдаться на милость врага — даже мысль об этом была для нее неприемлема. Сдаться — значит утерять навсегда честь и гордость, а кто лишился этих двух достояний, тому ни к чему и все остальные блага мира.

Нет, даже в самое трудное время Ханали-кызы не упускала случая показать врагу свои острые зубки, не считаясь с тем, какая кара ей за это будет уготована.

Каждая победа в таких условиях — победа трижды. Взяв верх над самим генерал-губернатором, Хаджар, конечно, даже несколько возгордилась. Еще бы, мало кто из храбрецов-гачагов мог бы таким похвастать! Не раз те, кто не кланялся пулям в бою, теряли свою смелость перед лицом представителей власти. Она — выстояла. Это принесло мятежному сердцу Хаджар гордость и некоторое успокоение.

Однако, конечно, и плен, и полная неясность дальнейшей судьбы ложились ей на плечи тяжелым бременем.

То, что Гачаг Наби побывал у лее в камере, наполнило Ханали-кызы гордостью за мужа. Подумать только, под носом у самых злейших врагов… Дерзко, почти не таясь… Вот это герой! Вот это храбрец!

Трудно представить, чем бы все это кончилось, если бы его опознал кто-нибудь из недругов…

Зачем Ало-оглы приходил, Хаджар, конечно, не знала, и гадать не пыталась. Ясно, что он делает все, чтобы помочь ей. А как он решил поступить — это его мужское дело.

Конечно, она уже в этот вечер отметила, что почему-то вдруг исчезли два отпетых негодяя — начальник тюрьмы и фельдшер, которые до сих пор ее надолго в покое не оставляли. Обычно по десять раз за вечер заглянут в глазок или откроют дверь, чтобы взглянуть, надежно ли скована пленница. Почему они исчезли?

Может, мучают заключенных пытками и побоями? А может… Для таких размышлений у Хаджар были основания — не раз слышала, что она пока избавлена от унизительной муки пыток. Конечно, такие великаны могут что хочешь сделать, даже если поймают человека на улице. А уж в каземате, когда заключенные полностью в их власти… И когда жестокость им даже ставится в заслугу…

А все же — неужели Гачаг Наби казнил их? Зная мужа, Хаджар вполне могла в это поверить.

Ну и что ж, если мучители — косая сажень в плечах, а Ало-оглы невелик ростом? Зато он велик духом, а это куда важнее. Он, только он может избавить ее и всех остальных заключенных от томительного рабства и ежедневной опасности. Он вполне может так рассчитаться с проклятыми палачами, что каждый следующий начальник тюрьмы будет относиться к своим заключенным с уважением и опаской, потому что будет знать — зангезурец и в неволе опасен, он не игрушка для кулаков дюжих сторожей и не мяч, который свирепые псы-стражники смогут гонять от одной стены к другой, нет! Потому что и здесь, в каменных стенах, он остается частью замечательного сообщества храбрых и достойных людей, умеющих постоять друг за друга.

Можно сказать и так: Зангезур — это сила!

Та сила, которая совершенно сломила уездного начальника, полковника Белобородова. Та сила, которая поставила в весьма сложное положение перед наместником гянджинского генерал-губернатора. А самого наместника — в столь же незавидное положение перед Петербургом.

Да, да, так и запомните: зангезурцы никогда не бросятся в ноги своим покорителям!

Все эти мысли каждый день и час пульсировали в сердце Хад-жар. Не покинули они ее и в этот момент; однако, скажем прямо, горела она не столько чувством гордости, сколько казалась озаренной пламенем своей любви. Она предвкушала, что уже недалек тот час, когда так или иначе, но перед ней растворится дверь темницы и на пороге окажется он, муж, любимый, единственный, ее Наби.

— Вот я и пришел к тебе, Хаджар, дочь Ханали…

— Зачем же ты пришел, славный Гачаг Наби?

— Увидеть тебя, Хаджар…

— Но ведь ты совсем недавно смотрел мне в глаза, сын Ало?

— Да, смотрел. Скажу больше — именно я в тот день открывал дверь твоей камеры…

— Зачем ты приходил тогда, сын Ало, и зачем пришел теперь?

— Тогда я пришел, чтобы поддержать в твоем сердце надежду и любовь, дочь Ханали, а теперь пришел, чтобы взять тебя за руку и увести за собой!

— Где ты, Наби? — вздрагивала Хаджар, потому что видение растворялось во мгле и не на чем было ей остановить свой взгляд. — Приходи! Спаси меня! Увези меня в горы!

Хаджар не знала, откуда придет Гачаг Наби в каземат. Может из-под земли явится, может, с неба соколом упадет. Но он обязательно будет здесь, чтобы снять со своей подруги оковы и вернуть ее в трудную, но прекрасную жизнь, из которой она была столь безжалостно вырвана.

А когда она выйдет…

Дойдя до этого порога в своих размышлениях, дочь Ханали наглядно показала нам, что не зря ее называют львицей. Потому что мечты, которые ее обуревали, остались бы непонятными не только любой другой женщине на земле, но и едва ли один из тысячи мужчин смог бы так рассуждать и чувствовать. Оказавшись на свободе, в первый же час Хаджар направила бы свои стопы…

Нет. Пока не надо рассказывать дальше. Всё так удивительно и странно, что не стоит прежде времени рассказывать о ее планах. Дай аллах, чтобы свершилось, наконец, освобождение, а потом уже придет черед всего остального.

И перед воспаленным взором Хаджар вновь и вновь вставало любимое лицо:

— Кто я без тебя, мой Наби?

— Кто я без тебя, моя Хаджар?

— Ты смел и прекрасен, мой Наби!

— Ты смела и прекрасна, моя Хаджар!

— В бою и любви… В бою и любви…

Истомленный долгой тишиной, чуткий слух Хаджар ловил шорохи, доносящиеся извне. Уже несколько дней как ей стало казаться, что она слышит слабые звуки где-то в глубинах земли. Теперь эти звуки становились отчетливей, и она могла уже сказать с уверенностью: шум приближается. А с ним приближается и минута, когда порвутся, словно паутина, железные цепи, и она взлетит в бескрайнее небо свободной птицей…