Много при этом оборвется жизней человеческих и с той, и с другой стороны. Многих удальцов будут оплакивать матери, рыдая в голос, так что слышно будет и в другом конце аула. Много девушек наденут черные платки в память о безвременно ушедших женихах, так и не дождавшись веселого и прекрасного дня свадьбы.
И, можно не сомневаться, именно Гачаг Наби и Хаджар обвинят в напрасном кровопролитии. Их считали бы виновниками каждой смерти.
— Это еще не все, — закаркали бы черными воронами малодушные. — То, что сейчас осиротело столько семей — лишь начало. Потом начнется расправа победителей со всеми, кто хоть как-то замешан, и поди докажи, что виноват не ты, а твой сосед! Долго разбираться никто не будет. Огнем и мечом пройдут завоеватели по нашей земле, умножится толпа нищих, тщетно ждущих возле забора с утра до ночи скудного подаяния…
Самое страшное — что так бы все и было.
Обдумав, Ало-оглы нашел единственный верный путь. Поигрывая ключами, висевшими у него на поясе, он улыбнулся. Невеселой была эта улыбка, может, и хорошо, что никто не видел ее. Потому что страшно, когда улыбается человек, задумавший то, на что решился Гачаг Наби.
* * *Спустились тени на отроги зангезурских гор. Затеплились желтые огоньки редких фонарей на улицах Гёруса.
Засветился огонек и у ворот гёрусского каземата. И в камерах, где сидели узники посостоятельнее, загорелись коптящие сальные свечи.
Гачаг Наби недолго дожидался удобного момента. Только стемнело, как начальник тюрьмы Татарыбек прошел размашистым шагом в свою убогую канцелярию. Гачаг Наби неслышно прокрался за ним и возник на пороге, склонив голову.
Начальник был погружен в чтение каких-то бумаг, которые он разглядывал, прищурившись, поднеся к самому огню.
Увидев краешком глаза солдатскую гимнастерку и услышав позвякивание ключей, он спросил:
— А, Карапет, пришел?
— Пришел, — покорно ответил мнимый стражник.
— Что, поумнел после моей затрещины?
— Так точно…
— Будешь помнить мое отеческое наставление всю жизнь!
— Буду помнить, господин начальник…
— Значит, должен благодарить меня за науку…
— Спасибо, господин начальник!
— Ладно.
Татарыбек помолчал, покачал головой, прочно сидящей на мощной красной шее.
— Раз ты понял, значит, теперь будешь выполнять все, что я скажу.
— Да, господин начальник.
— Поклянись.
— Как, господин начальник?
— Клянись Иисусом Христом, сыном непорочной девы Марии… Гачаг Наби растерянно промолчал. Но Татарыбек истолковал его молчание по-своему:
— Ты думаешь, Карапет, что нельзя клясться такой клятвой перед нехристем? Ну, так гляди!
И он вытащил из-за ворота висевший на шелковом шнурке нательный крест.
— Видал? Я уже давно принял истинную веру! Он размашисто перекрестился.
— Ну, теперь ты веришь мне до конца?
— Да, господин начальник!
_ И не побоишься теперь сказать мне, что ненавидишь от души этих мусульманских псов?
— Не побоюсь, господин начальник…
_ И понимаешь, что должен делать правоверный христианин…
— Нет, господин начальник! Татарыбек вздохнул нетерпеливо.
— Надо же, какой ты непонятливый. Душить нужно этих мусульман, топить, резать! Теперь понял?
— Понял, господин начальник!
— Ну, вот, наконец… А кого нужно удушить первым?
— Не знаю, господин начальник…
— Какой же ты все-таки несообразительный! Подумай. Шевели мозгами.
— Не знаю…
Татарыбек тяжело вздохнул, всё еще не поворачиваясь к своему «помощнику», с которым раньше и словом перемолвиться гнушался, а теперь пришлось вступать в обстоятельные переговоры.
— Ну, кто самый опасный человек у нас в каземате?
— Разбойник Гудрат!
— Эх, ты, деревня. Атаманша разбойничья, вот кто самый опасный элемент!
— А-а-а-а…
— Вот ее и надо извести.
— Как же?
— Очень просто. Тебе эта Хаджар вполне доверяет.
— Нет, господин!
— Брось запираться. Я же знаю, что она еду берет только из твоих рук.
— Напраслина это, господин начальник!
— Сказал — брось!
«Карапет» вытянулся по стойке смирно.
— Значит, ты хочешь мне помогать? — снова спросил Татарыбек.
— Да, господин начальник!
— Так слушай. Еду для «кавказской орлицы» тебе сегодня передаст фельдшер. Что там — тебя не касается. Твое дело — чтобы эта хищная птичка склевала все зернышки без остатка. Усвоил?
— Зачем это, господин начальник?
— Состаришься, если много знать будешь! Или, того вернее, и состариться не успеешь.
— Кажется, я догадываюсь, господин начальник…
— Это уже твое дело.
— Только боязно — а что нам потом скажет его превосходительство господин генерал-губернатор?
— Важно не что скажет, а что подумает… Он и накричать на нас может, и пообещать, что накажет примерно. А сам будет думать: «Молодцы, ребятушки! Знают службу!» И при случае это нам зачтется, не горюй.
— А?..
— Ну? Что тебе еще?
— А как же Гачаг Наби?
— Ну, без своей орлицы и он не много налетает!
— А если?..
— Какой ты докучный, братец! Если да если… Смотри, еще слово скажешь, придется тебя снова поучить, как давеча. Схлопочешь…
— Что, господин начальник?
Глухо заворчав, Татарыбек приподнялся из кресла, неторопливо отводя мощную длань. В жирное, ничем не защищенное тело и вонзился кинжал Ало-оглы, вспоров брюхо великана, словно старую перину… А пока палач хрипел и корчился, вторым стремительным движением Гачаг Наби провел лезвие от уха до уха по багровой шее, так что и хрип смолк…
Надо же, чтобы в этот самый момент в двери, заслонив ее своей грузной тушей, показался вдруг фельдшер, подручный Татарыбека. Что ж, еще лучше!
Дагестанский кинжал Гачага Наби и тут не промедлил. Фельдшер издал короткий стон и повалился на пол. Два поверженных гиганта почти заполнили своими непомерными телами небольшую комнату.
Ало-оглы вытер окровавленное лезвие о погоны палачей и спокойно вышел из каземата, не забыв закрыть за собой дверь на запор.
Глава семьдесят седьмая
Генерал-губернатор вернулся из гёрусского каземата в свои покои очень расстроенным. Будучи человеком неглупым, он отлично понимал всю весомость понесенного только что поражения. Тут же сел за письменный стол, потребовал срочно карту уезда и стал размечать план боевых действий, которые он решил незамедлительно развернуть против опостылевших мятежников. Опытный глаз военачальника преображал зеленые и коричневые штрихи на глянцевой поверхности бумаги в реальный рельеф. Он уже представлял себе, где укрыть засады, как развернуть разведку, сколько выслать походного охранения… И пришел в себя только сообразив вдруг, что не на войну он собрался, где можно найти и исчислить противника, а готовится выступить, чтобы жечь мирные хижины и рассеивать стада коз и баранов, пасущихся на горных отрогах.
Княгиня Клавдия Петровна и не ожидала, пожалуй, от посещения мужем каземата ничего утешительного. Она окинула князя, буйствующего за столом, вполне даже спокойным и чуть ироничным взглядом. Отметила, что голова его трясется, хоть сам он этого не замечает, что вполне логично дополнило непрестанный тремор рук и ног, преследующий его все последние дни.
Между тем, в этот раз генерал-губернатор вел себя вполне достойно. Он не сдался заранее, он приготовился действовать и намеревался пустить в ход все свои военные познания и громадный жизненный опыт.
За свою долгую жизнь он ни разу не бежал с поля битвы и согласился бы его оставить только бездыханным.
Уговаривать, успокаивать, строить козни и плодить интриги — нет, это явно не его дело. Вот выстроить отряды в боевую линию и:
— Шашки наголо! Вперед, орлы!
Это другое дело. Здесь он никому не даст себя опередить.
Рассуждая так, генерал-губернатор, конечно, глубоко заблуждался. Воевать и карать — вещи различные. И навыков разных требуют, и дух простите, совсем не тот.